Клубные новости.

Главная [../index.php] Статьи об Одессе и одесситах. Жизнь клуба Книга почётных гостей Реализованные проекты Акции Гости клуба Одесса и одесситы Почётные одесситы Членство в клубе Материалы одесских СМИ На страницах зарубежных СМИ Экслюзивно для ВКО Книги одесситов зарубежья Поэтическая перекличка Одесский архив/State Archives of Odessa Region Песни об Одессе Статьи об Одессе и одесситах «2056» Ирина Лобусова 1. Капли падают вниз с гулким стуком. Ударяясь о камень, исчезают в окружающей меня тишине. Капли, уходящие в вечность - символ навсегда застывшего времени. Час за часом. Здесь нет смены дней, смены времен. Только гулкий стук капель о кладку подземелий Тюремного замка. Он больше не сводит меня с ума. Это - развлечение, позволяющее понимать, что не всё вокруг меня замерло. Осознавать эти капли тяжелой грунтовой воды почти как живое существо. Здесь, в бездонных подземельях Тюремного замка, старой тюрьмы на Люсдорфской дороге. Когда я в последний раз была в стенах тюрьмы? Это было больше 30 лет назад, где-то в 20-х годах. Когда тюрьма еще была музеем, и в этих стенах проводились бесконечные экскурсии для многочисленных туристов. С одной стороны - экскурсии в страшные узкие камеры с многовековой историей, и обязательно с призраками (истории о знаменитых призраках одесской тюрьмы почему - то больше всего остального любили туристы, особенно приезжающие в Одессу впервые). С другой стороны - мини-отель, где на ночь можно было остановиться в настоящей тюремной камере, где все-все было декорировано под старину. Был даже надзиратель, с наступлением ночи запирающий снаружи решетки камер, ругаясь и стуча дубиной по каменной стене. Туристам страшно нравилось почувствовать себя знаменитыми узниками, например, Сонькой Золотой Ручкой, или Мишкой - Япончиком. Камеры - номера в отеле шли нарасхват, и не имело никакого значения, что Сонька Золотая Ручка не долго сидела в Одесской тюрьме. А Мишка Япончик не мог одновременно находиться на всех этажах, во всех камерах. Впрочем, туристы не вдавались в такие подробности. Их сводила с ума экзотика, особенно - запах настоящей тюрьмы. А вот подземелья в те годы были закрыты. И никто не знал о переплетении мрачных подземных ходов, окутывающих все крылья - корпуса четырехкрылого Тюремного замка. С высоты птичьего полета напоминающего крест. Туристам очень нравилось слышать о том, что с высоты одесская тюрьма напоминает крест, что она специально была построена в форме креста. Я знаю, потому, что в те годы писала истории об этом. Так, как их писала моя мама - давным - давно, много веков назад. Кажется, целую вечность - еще до того момента, как книги стали сжигать на площади перед Оперным театром. Тогда только вступили в силу первая десятка законов Конгломерата. Книги мамы сожгли одними из первых. И после этого - после этого еще прошло время. В подземельях тюрьмы тихо и холодно. Смены дня и ночи совсем нет. Нет даже тоненького окошка в массивной каменной кладке. Если бы меня держали наверху, в центральном крыле тюрьмы, на одном из верхних этажей, в моей камере бы обязательно было окно. Пусть даже забранное густой решеткой, все равно - сквозь него можно было бы разглядеть тонкую полоску неба. Достаточную для того, чтобы приложить ее к сердцу, как целительный бальзам. Драгоценное небо моей родной Одессы. Но узкую полоску наверняка заслоняли бы целые переплетения галогенновых антенн и радиолучей, создающих целый свод над тюрьмой. Лучей, сквозь которые время от времени проскальзывали бы блики на полированных касках военных. Но даже они не заслонили бы для меня небо. Скорей, просто напоминали бы о том, почему я здесь. Нет, пусть так - в каменном мешке, отрезанная от звуков и от часов. В темноте каменного мешка, где только звук от падающих вниз капель воды, холод и острый, тошнотворно - сладкий запах гниющей соломы. Охапка гнилой соломы вместо постели да кружка воды на день - все, что позволено узникам в самых темных, самых мрачных карцерах вновь открытого Тюремного замка. Да, это был 2020 год. Последний раз, когда я видела тюрьму изнутри. С одной стороны - экскурсии по камерам, с другой - коммерция, отель. А во дворе, в мощенном старинной каменной плиткой дворе тюрьмы - кафешки, многочисленные забегаловки для туристов, и запах шашлыков, все время - только шашлыков, поднимающийся в еще свободное, еще не переплетенное системами слежения небо. А за стенами тюрьмы, на Втором Христианском кладбище, весной - одуряющий запах сирени, перебивающий даже аромат шашлыков. Я помню, как одуряюще пахла сирень в последнюю весну нашей далекой свободы. Я помню всё. Я прожила очень долгую жизнь. Через месяц мне исполнится 56, но я не доживу до этого времени. Я прожила счастливую ддолгую жизнь, и завтра, когда я уйду навсегда, мне будет не 56, а 1056 лет - столько лет исполняется только тогда, когда живешь без свободы. Свыше 30 лет прошло с тех пор, как во дворе тюрьмы звучали человеческие голоса. Теперь - только ночь, круглосуточно ночь, сугстившаяся над самым прекрасным в мире, моим городом. Однажды я попыталась рассказать моей внучке (еще до того момента, как ее забрали) как пахнет сирень весной, и что такое сирень. Но она ничего не поняла. «Бабуля, ты что - то путаешь…. Сирень - это в 3Д? Где в Сети? Бабуля, это был какой - то отстой», - смеялась она, не понимая, что такое сирень, в точности так, как не понимала, что такое море и как можно пройти без пропуска в закрытый район, и что такое бумажные книги, и город без секторов, разделенных военными. Точно так же она ничего не понимала о памяти, и когда я пыталась рассказывать ей о Втором Христианском кладбище напротив тюрьмы, я видела в ее глазах непонимание. Она отчаянно, горько пыталась меня понять, но ничего не знала о том, как когда - то мы хоронили своих родных, а затем ухаживали за могилами. И все это мы воспринимали с открытым сердцем и благодарной душой, без точного определения «стерилизованная утилизация биоотходов». Впрочем, «биоотходами» нас называли только в первые годы, коогда военные еще пытались устанавливать толерантные правила и делали вид, что будут идти с нами на переговоры. Затем, позже, нас стали называть так, как называют и теперь - «биомусором». «Биомусор» - это мы, имеющие третью и четвертую категорию доступа. «Биомусор», который никогда не прыгнет выше своей головы. Обслуживающий персонал для тех, кто имел второй и первый доступ. Именно им принадежал мир. Им были доступны все блага мира и все современные открытия окружающих нас, многочисленных цивилизаций. Но они никогда не знали о том, как пахнет сирень, как отражается небо в волнах морской воды, в свете настоящего солнца сверкающей, как драгоценный камень. Они ничего не знали об истории и об одесском языке. То, что мы знаем это, сначала раздражало их, затем стало пугать и тогда они создали целое синтезированное поколение людей, лишенных понимания и генетической памяти. Людей, чьи сердца никогда не станут биться сильней от музыки, от красивой картины, от увлекательной истории родного города, от фотографий, на которых было изображено прошлое - хотя бы от фотографий старинного, еще не разрушенного, не измененного Оперного театра. Того самого театра, который еще не был превращен в «толерантный для всех цивилизаций культурологический объект», заросший синтетическими материалами, самым современным, жароустойчивым биоволокном, органическим стеклом и плексиглазом из ртути, меняющим цвет в зависимости от строения смотрящей на него сетчатки. Картинка, специально созданная так, чтобы не поражать, но и не раздражать - спокойное восприятия в ровном, строго управляемом цивилизованными законами обществе. И если кто-то желал увидеть вместо Оперного театра бетонную плиту или заросшую сорняками клумбу, современные технологии информационного взаимодействия с функционированием человеческого организма предоставляли им эту возможность. Конгломерат сурово гнул свою линию - все должны видеть одно, видеть так, как им велят. А там, где все должны видеть одно и тоже, и где строго велят, что именно требуется видеть, существует очень правильное, очень цивилизованное управление обществом. Все двигаются одинаково ради цивилизованных вселенских законов, все видят одинаково, понимают одинаково, и управляются Конгломератом для собственных потребностей. И нет никакого значения, как называется твой район - бывшей «жемчужиной» Одессой или сектором М - 16. Главное - стереть все, создать стерильный вид, где все гладко, четко, хорошо и нет никаких «выступающих камней» в виде знаний или скульптур, не похожих вообще ни на что. Крошечных соломенок или заноз, проникающих сначала в твою душу, а затем - в твое сердце. А позже - и в мозг, раня приказанную гладкость, так тщательно отполированную Конгломератом. Который, как известно всем обитателям сектора Южного округа М - 16, идет к цели всеобщего счастья и «счастливой современной цивилизации путем наименьших потерь». Но только здесь, в стенах этой страшной подземной тюрьмы старинного здания, Конгломерат не потрудился над всеобщей гладкостью, оставив все, как есть. И капли, капли грунтовой воды, пробивающиеся из сырой кладки камня, являются той единственной зазубринкой, позволяющей реально ощущать свою связь с миром. И это тоже орудие пытки - связь с миром, который навсегда должен уйти. В одиночках подземных карцеров этого коридора тюрьмы сидят только приговоренные к смерти. Завтра днем состоится моя казнь. Казнь будет публичной. На нее сгонят всех обитателей со всех округов и секторов города. С Театральной площади (так когда - то это место называлось в старину - и с площади Манифестаций, как называется оно теперь), снимут защитный барьер. И только по краям эшафота установят силовое поле. Казни не редкость в Южном округе М-16. Они следуют одна за другой. Но большинство узников казнят во дворе тюрьмы. И только избранные удостаиваются публичного эшафота. Именно на это и был наш расчет. Публичная казнь - при большом скоплении народа. Странно даже представить, но я действительно не помню, когда тюрьма заполнилась вновь. Я здесь меньше месяца, но первое, что я почувствовала сразу же, вступив под своды тюрьмы, был густой, солоноватый, пропитавший весь воздух запах человеческой крови. Тюрьма стала местом, где теперь все время лилась человеческая кровь. И пролитой крови стало так много, что она заполнила, вытеснила собой весь окружающий воздух. Стены тюрьмы были слишком толстыми, и сквозь них в мою камеру не долетают стоны и крики людей, замученных ради того, чтобы Конгломерат мог строить свое цивилизованное, счастливое общество. Общество, где перед существующими законами равны лишь некоторые степени доступа. И где можно жить без памяти и без прошлого - в округе М-16, не имеющем ни своего лица, ни истории. Здесь много времени для того, чтобы понять это, осознать весь существующий смысл. Вспомнить - вспомнить всё то, что не выбить из моей памяти никакими допросами. Вспомнить впервые тот день, когда на землю моего города вступил миротворческий контингент (как трубили все газеты и интернет - каналы - для защиты на территорию города вступил миротворческий контингент), и на белых касках военных миротворцев Конгломерата Спасения впервые засияли лучи жаркого одесского солнца. Город был полон людьми. И мы все были счастливы, что идем в цивилизованный мир. И никогда еще Одесса не казалась такой прекрасной. Центр Одессы тогда выглядел совсем не так, как сейчас. Он был полностью открыт - для всех степеней доступа. Да и степеней доступа не было тогда никаких. По краям района, огороженного силовым полем, не были установлены порталы с дисплеями для идентификационных карт с кодами доступа. И те, чей код доступа был закрыт для считывания порталом в этом районе, не арестовывался сразу и не отправлялся в тюрьму, где альтернативой крупному денежному штрафу были тяжелые и бессрочные черновые работы. Центральной улицей Одессы тогда была Дерибасовская, и на этой красивой точке города могли гулять абсолютно все. А здания не были затянуты защитными сооружениями. Не было даже цифровых бойниц и блокпостов. В моей молодости просто не существовало такого. И мы даже не предполагали о том, что оружие может стрелять импульсами, смертельно поражающими всю нейронную систему человеческого организма. Что же касается порталов для перемещений, то о них мы читали только в фантастических романах (когда нам еще было разрешено читать). И когда миротворцы привезли их с собой, мы долгое время вообще не могли поверить в такую диковинку. Мы свято поверили в миротворцев - потому, что их принес на своих волнах кризис, вызванный затяжной войной, и город был практически обескровлен. Люди прямо на улицах умирали от голода. А в квартирах находили замерзшие трупы тех, кто в 10 - градусные морозы не включал отопление потому, что не мог за него платить. Бездарность правящих воров развалила страну, и вслед за войной пришел кризис, по сравнению с которым Великая Американская депрессия показалась невинным детским стишком из ярко - разукрашенной сказки. Именно тогда появился Конгломерат Спасения, который создали сильные мира сего из разных цивилизаций якобы для того, чтобы спасти умирающую страну. И Конгломерат показался нам единственным светлым лучом, способным приблизить нас к остальному цивилизованному миру. Мы восприняли его как спасение, как единственный путь, способный вывезти нас всех из тупика. Мы не знали, что Конгломерат пришел на нашу землю только для того, чтобы превратить нас в рабов. Но все начиналось счастливо и радостно. Силы Конгломерата ввели в город миротворческий контингент (якобы для защиты от бесчинств различных политических банд). Конгломерат Спасения начал великую стройку, объясняя нам, что именно так и должно быть потому, что именно этого и ждет от нас весь окружающий мир. И для того, чтобы угодить конгломерату, мы стали отказываться от своей памяти, от собственного исторического прошлого. Для того, чтобы угодить Конгломерату, мы заговорили на чужом языке. И чужая речь постепенно вытеснила колоритный одесский язык, которым были живы старинные дворики и улочки. Собственно, вслед за языком исчезли эти дворики и улочки. Из центральных улиц города стали массово выселять коренных жителей. Их выбрасывали в безликие высотки с квартирками - ячейками на окраинах, а старый центр застраивали домами, покупать квартиры в которых могли только представители Конгломерата. Но мы не обращали внимание на то, что Одесса постепенно стала терять свой исторический облик. Конгломерат твердил нам, что мы все делаем правильно, что именно так и идут в современное цивилизованное общество. И мы молчали, когда сносились старинные, прекрасные дома из желтого ракушняка, а на их месте возникали современные безликие коробки из стекла и бетона. А улицы стали разделяться на округи и рассчитываться по номерам. Мы свято верили в то, что именно так и должно происходить в цивилизованном, современном обществе. Мы молчали даже тогда, когда для простых жителей города был полностью перекрыт доступ к морю. А все побережье захватили представители Конгломерата, устанавливая на нем свои правила. В последнее лето перед приходом Конгломерата в Одессе был небывалый наплыв туристов. Но все думали только о том, как бы еще больше увеличить их число. И никто не думал о том, как сделать свой город чище и красивее, как сохранить в нем историческую память. Как защитить Одесссу всем вместе от тех, кто вместо красоты прекрасного исторического города видел жирный кусок пирога, заполненный деньгами и качественным биоматериалом, из которого можно сотворить отличную рабскую силу. Мы не думали об этом. Чужие солдаты из миротворческого контингента Конгломерата маршировали по улицам, держа наперевес новейшее нейронное оружие, а мы встречали их приветственными криками, цветами и улыбками. Мы свято верили, что их появление приведет нас к небывалому успеху. Мы - святые в наивной своей простоте. Рабы без прошлого и без будущего. 2. Город погрузился во тьму. Только время от времени редкие кварталы предместий освещали галогенновые видеокамеры, размещенные по схеме. Схемы были блуждающими. Сеть менялась каждый день, что позволяло одновременно контролировать больше районы города. Пароль к общей сети содержался в глубокой тайне, и приравнивался к секретам государственной важности. За попытку взлома компьютера доступа полагалась смертная казнь. Комендантский час наступал в 9 вечера, и только редкие шаги патрулей нарушали холод ночи, пришедшей на замерзший город. Патрули проходили каждый час, и при их приближающихся шагах, гулко отраженных от каменных плит улиц, жители тушили в домах свет. Комендантский час шел рука об руку с контролем и страхом, надежнее любых видеокамер контролирующим город. Холод смерти, холод молчания отражался от стен домов, возвышающихся безмолвными великанами на пространствах огромного города. В городе почти не осталось старых домов. На местах прежних двухэтажных особнячков из желтого ракушняка теперь высились монолитные серые каркасы из пенобетона, заполненные самыми современными средствами информационных технологий, и теми зацепками – электронными крючками, позволяющими спецслужбам без труда контролировать каждый прожитый день. Код прослушки был изначально запрограммирован в общей домовой сети, заменявшей давно устаревшие, отжившие еще в 20 - х годах многочисленные кабели телевидения, интернета и телефона. Теперь все заменяла единая, общая, государственная сеть, и связанные общей сетью, подключенные к ней являлись ячейками одного целого, многофункционального организма, когда - то в прошлом именующегося контролем над обществом. В ячейках этой сети не было возможности выжить вне зоны подключения, вне границ этой цепи, охватывающей не только дни, но и мысли, и сны. Даже тонкая, сложная область мыслей и снов стала еще одной гранью этого многоуровневого контроля. Комендантский час был одной из частей этого плана построения «цивилизованного общества с верным путем развития», как с утра до ночи вещали по общей сети. Но были исключения из правил. Если возникала срочная необходимость выйти на улицу после 9 часов вечера, следовало за несколько часов до этого сообщить по сети в районный координационный центр. Там в течении нескольких минут оператор обрабатывал заявку, и, если было выдано разрешение старшим, отвечающим за район, подавший заявку получал индивидуальный код доступа, который необходимо было ввести в терминал патруля при выходе из района. На терминал патрульного (в случае правильного введения кода) приходило подтверждение, и можно было пройти. В противном же случае нарушитель отправлялся в тюрьму, где его перепрограммировали на долгие и унизительные общественные работы. Так, практически без сбоев, функционировала тотальная система контроля, позволяющая опутывать паутиной государственной сети целый город. И мало кто решался нарушить ее единый правильный ритм. Трое мужчин, закутанные в термоплащи - хамелеоны, позволяющие им оставаться невидимыми в темноте, быстро спускались по длинному, холмистому спуску к улице Балковской, где когда - то была развилка железнодорожного узла, теперь перемещенная под землю. Скоростной железнодорожный туннель теперь проходил под землей, под всей территорией бывшей Молдаванки. По нему перевозили грузы, часто государственного значения. Это были не только образцы металлосплавов, вырабатывающихся на местных химических производствах, но и радиационные отходы, подлежащие утилизации в туннелях, вырытых посередине страны. Путь к этим хранилищам лежал через скоростной путь, проложенный от самого моря. Грузы привозили подлодками к терминалам бывшей Карантинной гавани, где их быстро разгружали в железнодорожные капсулы и прикрепляли к отправляющимся вглубь страны составам. Именно поэтому окраины улицы Балковской, с которой давным - давно убрали наземные железнодорожные пути, охранялись особенно тщательно. - До прохода патруля осталось 42 минуты 37 секунд, - один из мужчин вытащил из кармана плаща тусклый дисплей терминала управления сети, помещающийся в ладони. Это устройство представляло собой самый ценный продукт в мире информационных технологий, так как позволяло проникнуть в любую точку общей компьютерной сети и изменить код программы. Странно было видеть его здесь, в темноте, в застывших лабиринтах - разветвлениях монолитных домов, так в городе существовало всего несколько человек, имеющих подобные приборы. Но грубо спиленные углы, матовая, со сколами, поверхность экрана, устаревшая панель клавиатуры подчеркивала то, что терминал является самодельным, что уже было серьезным государственным преступлением. - До точки остается около 100 метров, - проверив расстояние по терминалу, мужчина быстро затемнил поверхность прибора, - можем и не успеть до прохода патруля. - Размещение в другой точке? - Будет погрешность в 35 процентов. То есть 35 процентов неудачи - это снижает шансы. - Где погрешность меньше? - Угол Разумовской и Дюковского сада, со стороны Дюковского сада. Погрешность 12 процентов. - В Дюковском саду расположены казармы, - подал голос третий мужчина, до того сохранявший молчание - было видно, что он не привык к подобным ночным переходам. - Вот поэтому и нужно расположить датчик поближе к Дюковскому саду, - сказал хозяин терминала, - даже с погрешностью казармы будут в зоне поражения. - А если нас поймают? – третий мужчина повысил голос, и голос его тут же задрожал. - Завтра казнят, - хмыкнул второй, до того напряженно вглядывающийся в темноту, - что ты воешь? Ты сам, добровольно, присоединился к повстанцам! Ты разве не знал, что за это полагается смерть? У тебя был отличный шанс сидеть в одном из этих бетонных муравейников, которыми уничтожили мой город, и превращаться в безгласый мусор под контролем Конгломерата. - Это не только твой город, но и мой! – голос третьего перестал дрожать, - я в нем родился, и вырос. У меня книжка в детстве была. С картинками. Когда город назывался Одессой, а не округом М-16. - Большая, с картинками, - улыбнулся компьютерщик с терминалом, - и с Оперным театром на обложке? Я в детстве рассматривал ее каждый день. До тех пор, пока… - До тех пор, пока Конгломерат не сжег все книги на площади, - резко, горько, зло проговорил первый мужчина с напряженным, внимательным лицом, и слова его , казалось, острыми ножами прорезали ночную тьму будто яркие молнии от огнестрельного оружия, - именно для того, чтобы книги больше не сжигались на площади, и чтобы Одесса снова стала Одессой, а не зоной М-16 на карте Конгломерата, мы и идем сейчас туда, в опасную тесноту. Для этого рискуем своей жизнью - чтобы не стало поздно. - А мне нечего рисковать, - сказал третий, и каждый вдруг замолчал, прекрасно понимая, что содержится в его словах. По решению Конгломерата у него изъяли семью. Изъятие и расформирование семьи по другим областям было одним из самых мощных средств управления Конгломерата. По решению суда семья расформировалась, после чего, в результате принудительного изъятия подлежащего отправке в другой регион супруга и детей, бывшие члены семьи распределялись по другим семьям. Когда - то у третьего мужчины была жена и двое детей. Но по решению суда его семья была расформирована как элемент, несущий в себе ростки неблагонадежности. Жену отправили в округ М-241, одного сына - в округ М-8, другого - в округ М-72. И каждый из них знал, что больше никогда в жизни бывшие члены семьи не только не увидят друг друга, но даже не узнают о том, кто где находится. Расформирование семьи как мера капитального воздействия на общество вступила в силу после того, как к власти пришел Конгломерат. Почти одновременно с тем, как бывший город Одесса официально был переименован в округ М-16. А каждая из улиц, до удобства составления компьютерных кодов сети, была переименована в комбинацию цифр, которые идеально составляли общую компьютерную схему. Схемой стало название города, улиц, номера домов. И теперь почти никто не помнил о том, что когда - то улицы назывались по - другому. Повстанцы бесшумно двигались в темноте. Разговоры прекратились в тот самый момент, когда впереди показались решетки Дюковского сада. Так же, как и все остальные исторические достопримечательности города и парковые зоны, Дюковский сад был огорожен решеткой, оснащенной мощным электронным замком. Доступ в сад выдавался по специальному разрешению, и был весьма ограничен. Если в другие зоны отдыха города, к примеру - Бульвар Героев Конгломерата (бывший Приморский бульвар), Сад революции Свержения (бывший городской сад, Горсад), парк Знамени Страны (бывший Лунный парк), парк Правильных Поэтов (бывший парк Шевченко), парк Героев Конгломерата (бывший парк Победы) у жителей города был шанс попасть раз или два в месяц по специальному пропуску (а семьям, в которые были переведены расформированные дети, он выдавался даже раза три в месяц), то Дюковский сад (ставший Казарменным плацом) был исключительно зоной военного объекта, и в него был разрешен доступ только жителям военных казарм. В этом заключалась одна из их многочисленных привилегий. Нынешний Дюковский сад (который коренные жители города продолжали называть по старинке), не имел ничего общего с тем запущенным, гиблым местом, каким был еще до появления Конгломерата где - то в 2017 - 18 годах. Конгломератом Казарменный плац был отреставрирован в идеальную зону отдыха. В нем полностью прочистили и заменили пруд, на берегах идеального пруда разбили парк с тропическим интерьером и водопадами с галогенновой подсветкой, поставили фильтры для прочистки воздуха, открыли кафе с 10 - видами мировых кухонь (как и во всех заведениях города, в этом кафе военные питались абсолютно бесплатно) и создали просто идеальное место для отдыха, куда не допускались обычные жители города даже раз в месяц. Впрочем, вместе с закрытым парком облагородился весь район. Так как в парке были установлены очень мощные фильтры воздуха, очищавшие воздух на много километров в округе, то квартиры в жилых домах, расположенных поблизости, стали считаться элитным жильем. В них поселились родственники военных и те, кто вышел (или принудительно был отправлен в отставку). Датчик был последним и самым важным из всех. Для начала завтрашней операции, для того, чтобы полностью выбить всю систему, необходимо было расположить 6 датчиков. И 5 уже удалось установить. 5 датчиков-преобразователей (трансформеров) сигнала были установлены в символических, центральных местах Одессы. Первый - на углу Преображенской и Садовой, между домом Либмана на Преображенской и знаменитым домом Руссова. Для установки датчика специально вынули камень в кладке домов. Сделать это было не просто. Странно было представить, что исторический особняк в центре Одессы, дом Руссова, здание удивительной красоты, долгое время стояло в руинах, разрушаясь камень за камнем. Но после того, как агенты Конгломерата возглавили «Общественную борьбу», влив в сторону активистов значительные финансовые средства, разрушенный особняк превратился в жилье для миллионеров. Старинный особняк возродили, отстроили, восстановили во всей красоте, создав в нем самое комфортабельное в мире жилье с помощью самых современных технологий. И он стал частью (что частью - жемчужиной) закрытого элитного района, в который жителям города был полностью заказан ход. В этот район не работали порталы. И не пропускали по кодам доступа. Кода доступа попросту не существовало. Право входа имели только военные (как всегда и везде), да элита Конгломерата. Родственники членов правления Конгломерата раскупили в особняке все жилье. Так произошло почти сразу после реконструкции здания. Так произошло почти по всему городу. Под предлогом того, что ветхие здания центра пришли в негодность и не пригодны для жилья жителей из домов центральной части города принудительно, под контролем военных, выселили в многоэтажные, серые, бетонные коробки на окраинных районах города, и они навсегда лишились права доступа в центр. Красота зданий центра Одессы осталась для них только в детских воспоминаниях да еще в снах - потому, что большинство рассказывающих о них книг было уничтожено по приказу Министерства Памяти Конгломерата, главной задачей которого было полностью стереть всю память о своем историческом прошлом. Капсулу с датчиком спрятала в стену девушка - прислуга, агент повстанцев, долгое время работающая в одних апартаментах дома Руссова персональной няней для собачки хозяйки - китайского пикинеса, злобной избалованной твари, помимо няни имеющей еще личного врача, парикмахера и персонального повара. Вторая капсула была заложена в самом сердце Дерибасовской, на углу Екатерининской улицы, где постоянно находился блокпост, а в одном из соседних зданий на Екатерининиской базировалась военная база. Один из повстанцев затесался в роту автомехаников, обслуживающих военную бронетехнику базы. Он уложил капсулу с датчиком в монолитной кладке самого блокпоста, в то время, когда ремонтировал внутри систему сигнализации. Блокпосты были практически на каждом углу - как уродливые прыщи на лице города. И больше нельзя было рассматривать по сети панораму улиц без того, чтобы не уткнуться взглядом в уродливый бронированный прыщ - свидетельство постоянной, не прекращающейся войны. Датчик во второй капсуле был самым мощным. Он был собран специально по военным технологиям - из деталей бронетехники, ворованных повстанцем на базе. Он был оснащен самыми современными электронными сетями, и детонировать должен был мощнее всех, так как при его установке погрешность равнялась нулю. И поле его воздействия охватывало практически весь центр города. Третий датчик был установлен проще всего. Его заложили в саду на территории Еврейской больницы, и он охватывал всю Молдаванку, Сахалинчик и даже часть Пересыпи. Зона действия и поражения специально была выбрана такой широкой. Как и второй, он был собран из деталей с военной базы, и погрешность при установке тоже была нулевой, что являлось редкой удачей. Так произошло потому, что установлен он был почти открыто, с согласия главврача больницы, который с самого начала поддерживал повстанцев. Четвертый был установлен на местности, которая с самого начала 21 века была известна в городе как поля орошения, и которая прекратила свое существование где - то в 20 - х годах, так как именно в эти годы бывшие поля орошения были высушены и почти вплотную застроены дешевым многоэтажным жильем, в которое и сгоняли всех жителей с центра города. Это было своеобразное городское гетто, где не существовало ни одной достопримечательности, где для входа в район военные никогда не требовали код доступа, и где серые огромные дома были полны уставших, подавленных людей, наиболее широко повязанных общей государственной сетью. Кроме этой сети, в жизни их больше не было ничего. Электронные блуждания по сети давали им единственный смысл существования. И стоило лишь отключить им сеть, как они становились не жизнеспособны, не способные выжить без подсказок сети собственными мозгами. Датчик был спрятан почти в открытую на площадке перед одним из таких домов. И зону он охватывал весьма внушительную - даже жилые коробки соседнего городка - спутника, расположенные на достаточном расстоянии от района. Жилые коробки бывших полей орошения были самым густонаселенным районом города, и датчик, расположенный в нем, был призван отключить, трансформировав полученный сигнал, весь этот район от сети. А так открыто был расположен потому, что, во - первых, поголовно всем жителям домов ни до чего не было никакого дела. А, во - вторых, потому, что в огромном секрете от военных большая часть жителей симпатизировала повстанцам. В секрете потому, что военные и администрация от Конгломерата считали жителей домов тупыми, умственно отсталыми и абсолютно не способными на сопротивление. Они даже не представляли, как жестоко они ошибались. Именно в этих серых, безликих домах оказались рожденные и выросшие в центре города, коренные одесситы - люди с неистребимым чувством юмора, изобретательностью, сильной волей и железным характером, способным победить во всех испытаниях. Именно там, замурованный в бетон железной рукой, жил великий, несгибаемый дух Одессы - дух счастливого, вольного города, способного на любую борьбу даже за навсегда отобранную, растоптанную свободу. Пятую капсулу следовало установить так, чтобы датчик, расположенный в ней, охватывал одновременно подземный железнодорожный узел, ведущий от порта, и казармы военных за бывшим Дюковским садом. Но это задание было самым сложным. И погрешность составляла высокий процент, и охранялся этот район особенно тщательно. Комендантский час в нем был жестоким. Безостановочно, один за одним, появлялись военным патрули, и оружие у них было многоточечное, поражающее клетки на нейронном уровне, самое что ни на есть боевое. Везде были установлены стационарные видеокамеры, а галогеновые прожекторы со специальными усилителями яркости высвечивали из темноты любую секретную впадинку, трещинку, ямку. И теперь серебристый луч прожектора скользнул по пластиковому покрытию дороги - скоростному шоссе, расцвечивая дорожное полотно как застывшую воду. - Здесь мы не пройдем, - обладатель терминала нерешительно остановился, глядя на яркий свет - как раз на углу улицы Разумовской и Казарменного плаца. - Время на исходе, - второй мужчина нахмурился, - если мы не успеем установить последний датчик, вся операция будет под риском. - Есть только один способ, - третий мужчина, тот, что помнил о старой Одессе и потерял семью, внимательно смотрел на дорожное полотно, - мы должны отвлечь их. Стоит кому - то появиться в свете прожектора, как все лучи сконцентрируются на нем, и раздастся сигнал тревоги. - И что это за отвлечение? – компьютерщик махнул рукой, - это самоубийство! Того, кто осмелится, расщеплят на атомы прямо на месте! - Но двое остальных в это время успеют проникнуть за территорию видеокамер и установить датчик. Это риск. Но другого выхода нет. - Я на это не пойду, - второй мужчина нахмурился, - я командир группы, и я отвечаю за жизнь каждого из моих людей. Да и кто это сделает? Кто рискнет пойти на самоубийство? - Я пойду, - третий мужчина выглядел спокойным, - я пришел к повстанцам, чтобы отдать свою жизнь. И я отдам ее за благое дело. С этими словами он вынул что - то из кармана термоплаща и разжал ладонь. На его ладони лежал крошечный мишка ручной работы, изготовленный из коричневой шерсти. - Эту игрушку я подарил моему маленькому сыну за два дня до того, как его увели, - он выглядел спокойным, но двое других почувствовали горький ком в горле, - я знаю, что больше никогда его не увижу. Я не смогу его разыскать. Нет средств, нет способов. Из него вырастят машину Конгломерата, и он навсегда забудет обо мне. В его жизни больше никогда не будет таких мишек. Я отдам свою жизнь за то, чтобы больше ни у кого не забирали детей. Ведь та, кто ведет нас, та, кто завтра свергнет Конгломерат, тоже идет на казнь добровольно. Завтра стены будут разрушены. В наш город вернется свобода. Одесса покажет всему миру, как надо бороться за свою свободу, как нужно поражать своих врагов и возвращаться к памяти своего великого прошлого… И если ради этого нужна моя жизнь - я с радостью ее отдам. Я ведь для этого и пришел к повстанцам. Долгим было молчание. Долгим и холодным, как воздух. Все несказанные слова становились броней, одевающей сердца этих людей для того, чтобы быть сильными и отдать свою жизнь за свободу. - Хорошо, - командир группы твердо сжал губы, как бывает только после принятия очень тяжелого решения, - пусть будет так. Обсудим детали операции. Улыбнувшись, доброволец на смерть бережно спрятал игрушку обратно в карман плаща. Он прошел вперед несколько шагов. Яркий свет сделал лицо его белоснежным, как у настоящего бога. Он и был богом - человек, отчаянно шагнувший в свою смерть с великим достоинством и отчаянным спокойствием. Резкий, пронзительный звук ударил ночную тишину словно ножом. Яркие лучи прожекторов сконцентрировались в одной точке, а по углам трассы тотчас же разлилась темнота, в которую и шагнули две быстрые темные тени. Капсулу установили в решетке Казарменного плаца - в тот самый момент, когда только белесое облако взмыло вверх вместо стоящего на шоссе человека, и медленно растворилось среди других облаков этой страшной безлунной ночи. Город снова погрузился во тьму. Только время от времени редкие кварталы предместий освещали галогенновые, блуждающие видеокамеры, размещенные по схеме. 3. Сегодня был последний допрос. Точно такой же, как и сотни остальных. Те же вопросы, те же нацеленные в лицо видеокамеры. С той только разницей, что среди следователей был свосем молоденький мальчик, новый мальчик, неизвестно как и зачем попавший в судейский трибунал. И все время допроса он пялился на меня, как на диковинную, невероятную игрушку, вызывающую одновременно и ужас, и жуткий интерес, оттого все понимание, переплетаясь в клубок, перерождается в такую невероятную и редкую штуку, которая иногда, очень редко, может называться совестью - или предательством. - Вы сознаете, что это последний допрос? – председатель трибунала торжествующе поднялся из - за стола, и видеокамеры зашипели, нацеливаясь в его лицо, а секретарши за мониторами тупо застучал по воздушной клавиатуре, отчего казалось, что они ткут неведомую ткань на средневековом станке. Либо подражают виденному в террариуме осьминогу. Девицы шевелили в воздухе пальцами, и на них было смешно смотреть. Так смешно, что, не выдержав, я улыбнулась. - Сознаю, - улыбнулась я. - Вы подтверждаете, что являетесь лидером повстанцев по кличке Белый Дракон? - У повстанцев нет лидеров, - я пожала плечами, - мы все поднялись как один ради своей свободы. - Ваше полное имя? - У меня его больше нет. - Но в документах вы значитесь… - Мне все равно, что записано в документах, выданных Конгломератом. Я не признаю их. - Место вашего рождения? - Одесса. - Нужно отвечать Южный округ М-16. - Я никогда не назову так Одессу. Это мой город. Не ваш. Вас сюда никто не звал. Ради того, чтобы вы, и такие как вы, не уничтожали нашу память, и появились повстанцы. - Значит, вы признаете, что призывали не подчиняться счастливым законам, установленным Конгломератом? - Законы Конгломерата не могут быть счастливыми. - Вы признаете свою вину? - Если вина в том, что я боролась за свой город и за свободу людей в этом городе, значит, я виновата. Но если я виновата по вашим законам, то по моим вас здесь скоро не будет и вы не сможете мне ставить в вину то, что я боролась за свободу моего города. Ваша вина гораздо страшней моей вины. И вас не оправдает ни один суд. Хотите прощения? Становитесь на колени у каждого дома, который вы уничтожили, у каждой квартиры, в которой живут семьи, изувеченные вами, у двери каждой матери, у которой вы отобрали дитя - становитесь на колени и просите прощения. И тогда, может, вас и простят, потому что в этом городе до сих пор живут люди удивительной доброты и великодушия. Люди, которых вам никогда не удастся уничтожить и сломить. - Всё, хватит! – глава трибунала аж раскраснелся от волнения и стукнул кулаком по столу, - вы призываете к бунту - это преступление против государства! Завтра вы будете казнены по обвинению в государственной измене! Вы хотите просить о помиловании или подать аппеляцию? - Никогда. Мне не нужно помилование Конгломерата. - Очень хорошо. Вы подстрекали жителей горда к бунту. Вы причиняли моральный и материальный ущерб. Вы убивали солдат - миротворцев, введенных в город для защиты от бунтов. Подтверждаете ли вы эти обвинения? - Подтверждаю. - Занесите в протокол трибунала, что обвиняемая отказывается просить о помиловании и подавать аппеляцию. Девицы еще усиленней замахали пальцами в воздухе, печатая протокола на невидимой клавиатуре. Все остальные члены трибунала с каким-то суеверным ужасом смотрели на меня. Меня смешили их лица, выражающие ужас. Ужас не от меня - от того, что меня ждет. Мне были смешны эти нелепые попытки проявить в последний момент свою человечность, проявив сочувствие, ненависть, хоть какие - то эмоции. Смешные! Как будто смерть может быть страшна для человека, который видел вещи гораздо хуже, чем смерть. Например, глаза моей маленькой внучки, в тот самый момент, когда две охранницы в форме социальных работников Конгломерата навсегда уводили ее от меня. Что по сравнению с этим смерть? Или разорванные на куски тела повстанцев в первой прибрежной зоне, когда мы вышли на мирную демонстрацию, а военные власти Конгломерата начинили все подходы к побережью пластиковыми бомбами? Я видела, как разрывались на части тела людей, а кровь стекала в песок, превращаясь в пенные ручейки, поглощенные темнеющим, шмормовым морем. Я видела разорванные на куски тела солдат, когда, захватив на складе пластиковые бомбы, мы заминировали блокпост у самого входа на Дерибасовскую. Мы подорвали ощерившийся железом нарыв бункера и сопутствующий портал для проверки кода доступа. После его так и не сумела восстановить. Взявшись за руки, мы шли во всю ширь улицы, выкрикивая боевой клич повстанцев, а на выкорчеванной столетней брусчатке лежали разорванные на куски тела солдат, и ад этого зрелища был ничем по сравнению с тем адом, который бушевал в моем сердце. С адом, унесшим мою жизнь, и подарившим белизну волосам. Мои белые волосы стали причиной того, что все, сплотившиеся вокруг, стали называть меня Белым Драконом. Белым - из - за цвета волос, а Драконом потому, что напускалась на своих врагов, как дракон, выпуская кишки и кровь, и превращая всех в кровавое мессиво. В европейской мифологии Дракон - символ зла. Я стала злом для всех сил Конгломерата. Они тоже называли меня драконом, и я купалась в их крови, пытаясь этой пылающей, жгучей ненавистью восстановить свое разбитое на куски сердце. И эти глупые шавки Конгломерата, давно порабощенные и превращенные в слизняков страшным информационным полем всеобщей сети, будут ужасаться, думая о моей смерти? Смерть - благо, именно поэтому я по додброй воле иду на нее. Моя смерть окончательно свергнет триумфальное, мучительное шествие Конгломерата. Моя смерть станет той последней каплей, которая переполнит чашу, и так заполненную до самого дна. И эта капля станет бушующей лавиной, которая сметет здесь, на этой земле, все силы Конгломерата. Глава трибунала снова поднялся из-за стола. Откашлялся, создал на своем лице благостно-торжественную мину - Завтра вы будете публично казнены ради торжества счастливой справедливости Конгломерата. Казнь в прямом эфире будет транслироваться по всей сети на частотах всех существующих в Конгломерате каналов. Смерть наступит от тестового импульса, который в тестовом режиме будет испробован завта в момент казни. Это будет первая казнь с помощью нейронного импульса, разработанного в лабораториях Конгломерата для полного уничтожения биологического организма. С завтрашнего дня тестовый нейронный импульс будет применен для всех, кого казнят по обвинению в государственной измене. Глава трибунала замолчал, переводя дух. Молчала и я. Не ждал же, в самом деле, он, что стану аплодировать в ладоши? На самом деле, аплодировать мне действительно хотелось. Я услышала те слова, ради которых шла на казнь. Нейронный тестовый импульс, который подхватят все системы связи. Все каналы, входы и выходы сети. Будет так. Моя жертва не будет бессмысленной. Я распрямила плечи. Мне хотелось улыбаться, но я сумела себя сдержать. И так было слишком ного сказано - для тех, кто никогда в своей жизни не понимал ни одного слова, не одобренного Конгломератом. - Ваше последнее слово. Оно будет занесено в протокол. - Я скажу ради чего иду на смерть, и ради чего вы никогда не сможете остановить нашу борьбу. У вас не хватит для этого ни сил, ни средств. Мы верим. Мы знаем. Те, кто положил свою жизнь. Южный округ М-16 падет. От него останется только позор. Всех вас ждет справедливое наказание за службу Конгломерату и бесславная смерть. Запомните то, что я говорю. Одесса будет свободной. Члены трибунала зашептались заерзали на местах. Последний допрос был закончен. Дверь камеры отворилась, пропуская полоску узкого электрического света тюремного коридора и нечто, напоминающее свежий воздух. В этом воздухе, как всегда, звучала солоноватая кровь. Запах тюрьмы. Запах истязаний людей. Страшный след той пропасти, в которую каратели Конгломерата затягивали себя все больше и больше. Дверь камеры отворилась, и на пороге возник тот самый новый следователь - совсем молоденький мальчик, который неизвестно зачем был добавлен в трибунал, проводящий последний допрос. Это было не стандартной ситуацией, и я приподнялась с охапки соломы, заменяющей постель в тюремной камере. Подниматься было тяжело. От сырости каменных стен болело все тело. И я еле - еле совладала с собой, чтобы не стонать в голос, не дать этой радости тем, для кого в радость будет каждый мой стон. - Кто вы такой? Зачем идете сюда? - мой голос все-таки дрогнул от боли, и я прикусила губу, чтобы себя не выдавать. - Простите, пожалуйста… Никто не знает, что я зашел в вашу камеру. Я знал вашу дочь. Я вздрогнула. Это был удар ниже пояса. Но я прекрасно понимала, что слушать особо не стоит, ведь Конгломерат способен на все. - Я учился с ней в одной школе. Она мне очень нравилась, - голос следователя дрогнул, - она была старше меня на несколько лет. Когда все произошло, я был в отчаянии, хотел разыскать вас… - Но вместо этого вы устроились на службу в Конгломерат, - съехидничала я, - действительно, отличный выбор, если учесть, что мою дочь убили солдаты Конгломерата. - Я знаю. Вы имеете полное право так говорить, - парень выглядел печальным, - но я не враг вам. Я хочу вас спасти. - Неужели? – я прищурилась. Все происходящее нравилось мне все меньше и меньше. - Я хочу помочь вам выбраться отсюда. Бежать. - А зачем? - Ну как… Чтобы не допустить вашей смерти. Я помогу вам выбраться. А дальше - дальше вы уйдете к своим. Я не хочу, чтобы вас казнили завтра. - Допустим, я выберусь. Что будет с вами? - Никто не узнает о том, что я был здесь. - Первая ложь. В моей камере включены средства круглосуточной видеофиксации, наш разговор записывается на видеокамеру, о чем вы прекрасно знаете. - Почему вы говорите так? - Потому, что есть и вторая ложь. Моя дочь не училась в школе. Из-за слабости здоровья она была на домашнем обучении. - Да, но до этого… когда еще… - Замолчите, молодой человек. У вас на лбу написано, что вы провокатор Конгломерата. Я даже не хочу слушать всю эту чушь. Хотели узнать, где прячутся повстанцы? Адреса, пароли, явки? Неужели вы серьезно считаете, что человека, который положил свою жизнь на такую борьбу, можно испугать смертью? - Все правильно, - провокатор усмехнулся, - потому и возглавила повстанцев, так? Сильно умная! Все знаешь. Но я пришел предложить сделку. И то, что ты получишь, важнее твоей борьбы. Ты получишь свою внучку. Я замерла. Это был полный нокаут, удар поддых. Спасало лишь то, что я не верила ни единому его слову. - Можешь никого не сдавать. Всех твоих повстанцев мы все равно переловим - рано или поздно. А ты просто выйдешь отсюда, и уйдешь. Тебе вернут твою внучку. Вы уедете и начнете новую жизнь под другим именем. Жизнь, в которой ты больше не будешь вмешиваться в дела Конгломерата. - Зачем это? Что с того, если я уйду? - Ты исчезнешь - повстанцы распадутся. Все просто. - Мне вернут мою внучку? - Она уже здесь. Только от тебя зависит, когда ты ее увидишь. Все во мне замерло - так, что было трудно дышать. Боль, страшная боль вдруг охватила все мое тело. Это был самый жуткий выбор в моей жизни. Выбор, причинявший боль гораздо большую, чем любая из физических пыток. Казнь не состоится - Конгломерат не падет. Все останется как прежде, но выбор…. Этот выбор, лишающий воли, лишающий саму себя… Мне хватило несколько минут, чтобы взять себя в руки. - Нет, - обернувшись к нему, я понимала, что губы мои дрожат, но сделать ничего не могла, - нет. Так не будет. - Старая дура! – взорвался провокатор, - хочешь стать героиней? Для кого? Для этого бимусора, который все равно пойдет на топливо? От сиденья здесь у тебя отсырели мозги! - Нет. Убирайся. Он все понял. Прочитал в моем лице. Взбешенный, убрался из камеры, хлопнув дверью. Я рухнула на солому без сил. Я чувствовала себя ужасно старой и больной. Будущего больше не было. Все, что оставалось - только вспоминать прошлое. Почему мы, мягкие, доброжелательные люди, открытые жизни и счастью, оказались под пятой врага? Почему мы не заметили ту грань, за которой давление на нас переродилось в самую настоящую диктатуру?Почему никто не попытался восстать против диктатуры, которая постепенно переросла в самый настоящий кровавый террор? Почему, захлебнувшись кровью от военного террора, мы беспрепятственно сдались на милость врага? Почему мы даже не думали бороться в тот самый момент, когда по улицам только начали маршировать солдаты - миротворцы Конгломерата Спасения, на касках которых отражался ослепительный свет нашего жаркого, одесского солнца? Свет, которому суждено было превратиться в тьму? Почему мы не боролись? Почему, почему, почему? Это мучает меня похуже зубной боли… Мучило в тот самый момент, когда я сама даже не понимала, что решаюсь на борьбу. Мы были не созданы для борьбы - мягкие, открытые, творческие, с великолепным чувством юмора, так любящие жизнь, предприимчивые, обладающие невероятными актерскими способностями и инстинктивным умением выживать, словно в каждом из нас хранилось девять кошачьих жизней - мы, одесситы, особая нация, особая порода, особый дар Бога всему человечеству, мы были не созданы для борьбы. Мы не умели бороться. Мы думали - как заработать, как выжить, чем прокормить своих детей, на худой конец - где отдохнуть. Нам давили на горло - мы отмахивались с неистребимым чувством юмора, подумаешь, переживем, чего трепыхаться, если все и так решено, все и так сделают без нас? Зачем же делать себе нервы, если и без того есть кому на них тошнить? Мы просто проморгали, просмеяли момент, когда беспечность превратилась в трагедию. А вместо ослепительно прекрасной, солнечной, родной, такой любимой Одессы появился Южный округ М-16, полный вооруженных солдат и ощерившихся бойниц. И по близким, знакомым с детства, таким родным улицам стали ходить кованные сапоги врагов. А вместо черного море вдруг стало красным - красным от крови, от стекающих со склонов кровавых ручьев. В юности я любила беспечно бродить по улицам Одессы. Я бродила по каждой улице с ощущением, что это мой дом. Все было знакомым, родным, понятным до мельчайших деталей - тусовочная Дерибасовская, где мы встречались с друзьями, уютная, изящная Пушкинская в обрамлении деревьев, которые так упоительно расцветали весной… И, конечно, Приморский бульвар, где родной была каждая скамейка, помнящая все самые сокровенные тайны моего сердца - первое свидание, первый поцелуй…. Первые прогулки с коляской, наполнившие меня совсем другой жизнью! И море, драгоценно сверкавшее на солнце, море, самый лучший и ласковый друг, сквозь любые беды и бури протягивающее руки ко мне. Я любила в этом городе всё: безликие коробки уродливых, унылых новых районов, низины Молдаванки, душные, запруженные транспортом окраины без особых красот. Едкую соль лиманов, мистические тайны Жеваховой горы, страшные легенды Чумки, призраков старинных кладбищ, удушающую вонь Балковской, где всегда были забиты ливневки, громоздкую нелепость душных вокзалов…. Все было родным, я могла жить только здесь. Стоило мне уехать на некоторое время - я тосковала по Одессе так, как тоскуют по живому, очень близкому человеку. От тоски я становилась больной. Город был моим целительным бальзамом, который в разные периоды жизни я прикладывала к своему разбитому сердцу. Мой город…. До тех пор, пока он был. До тех пор, пока ощерившиеся цифровые бойницы, как уродливый, вздувшийся нарыв прямиком на моей душе, не вырвали мой город из жизни. До тех пор, пока вместо жизнерадостных, гостеприимных, светлых жителей города тропы парков, пляжей и склонов не стали топтать кованные сапоги солдат. И оставалось только просыпаться в холодном поту, изводя себя горькими мыслями - как, когда мы потеряли наш город, как мы упустили тот момент, когда его навсегда забрали от нас. Нас обманули - и мы обманулись с радостью, ослепленные обрушившимися на нас информационными волнами, о которых все думали, что это свобода слова, но на самом деле они были лишь отвратительной пропагандой, выжегшей в каждой душе уродливое, несмываемое клеймо. Мы были слишком жадные, мы хотели всего и сразу, не понимая, что право на благо нужно заработать. И что если что-то протягивает тебе это благо на блюдечке, то в обмен забирает самое ценное, без чего не мыслима жизнь - забирает твою свободу. Конгломерат и его информационная пропаганда, его насильственное вовлечение в эту отупляющую общую сеть стало смертельным импульсом, поражающим мозг, еще до того, как импульсы стали испытывать для пыток и казней. Конгломерат вместо спасения принес с собой апофеоз лжи. И я знала то, о чем не мог знать подосланный ко мне провокатор. Любой договор, любое соглашение с Конгломератом всегда оборачивалось ложью. Это всегда была ложь. Мне никто не собирался возвращать мою внучку - так, как никто и никогда не возвращал других детей, отобранных Конгломератом, по одной простой причине. Конгломерат не возвращал никогда и ничего. Слишком много крови пролилось до того момента, когда мы сумели это понять. Мое же понимание было последним. Оно случилось две недели назад. Нас было шестеро - я и пятеро командиров штурмовых отрядов. Чуть позже к нам присоединился седьмой - специалист по компьютерной разведке, самый сильный и опасный враг Конгломерата. Он был компьютерным гением и досконально знал все о сети, он и сказал то, что все мы были не готовы услышать. - До тех пор, пока Конгломерат питается общей сетью, нам его не победить. Сеть - это сердце Конгломерата, контролирующее все существующие структуры, начиная от военных и блокпостов, и заканчивая местными жителями, которые постоянно обрабатываются мощными информационными потоками. Тут почти все одновременно сказали: - Тогда нужно выбить общую сеть. - Это не возможно, - наш компьютерный гений покачал головой, - сеть создана по блуждающей, живой структуре. Она похожа на живой биологический организм, только более совершенный. И если в ней происходит разрыв, или какая - то неполадка, она лечит себя сама. Кроме того, ее местоположение и форматирование всех сигналов изменяются каждые секунды. За такое время уловить доступ к ним невозможно, поэтому вся структура сети является практически неуязвимой. - Вирусы? – одновременно сказали мы. - Стабильна ко всем существующим. А новые запустить невозможно в связи с ее мобильностью. Кроме того, все вирусы перехватываются на блокпостах защиты, которыми окружен город. Пробиться сквозь защиту нельзя - она запрограммирована так, что в случае угрозы защита уничтожит саму себя вместе с угрожающим элементом. А на месте уничтоженного элемента тут же вырастет новый. Все задумались. В тот момент всех охватило ужасающее чувство поражения. Всех, кроме меня. - Но если сеть живой организм, то ее можно уничтожить как живой организм, - сказала я, - к примеру, импульсным оружием. Так, как уничтожают солдаты нас. - Если только это будет нейронный импульс, - встрепенулся компьютерщик, - и если по периметру города, в основных местах, хотя бы в пяти, будут установлены датчики, которые подхватят нейронный импульс из публичного доступа и тут же его ретранслируют… Но кто запустит новый нейронный импульс в публичный доступ? Это практически абсурд. - А если это будет смертная казнь? - в тот день меня посещали сильные мысли, - не такая, как во дворе тюрьмы, а казнь, транслируемая публично, по всем каналам? - Да кого станут так казнить? – пожал плечами компьютерщик. Его поддержали остальные. - Значит, если кого-то казнят публично, и если заранее будут установлены датчики, которые подхватят трансляцию импульса и вбросят его в сеть, сеть падет? - продолжала я. - Практически сразу. Но… - Есть только один человек, которого Конгломерат захочет казнить публично с приминением нейронного импульса. Это я. Мысль была слишком страшной и настолько необычной, что все тут же принялись обсуждать ее вслух. Надо отдать должное - мои соратники не хотели расставаться со мной, они пытались отрицать мое предложение изо всех сил. Я положила конец их спорам. - В последние годы Конгломерат отменил публичные казни потому, что боится народных возмущений. Но если им в руки попадет лидер повстанцев, никто не удержится, и они устроят публичную казнь. И тогда появится единственный шанс уничтожить власть Конгломерата, если все будет подготовлено заранее. - Ты хочешь сказать, что добровольно пойдешь на казнь? – перебил меня один из командиров отрядов. - Я прожила хорошую жизнь. Но она стала слишком долгой. Слишком много смертей вокруг. Эти смерти мучают меня по ночам. Я устала. И если это будет единственный способ - я пойду. Начался шум. Надо отдать должное - все протестовали против такого решения, принимались искать другие пути…. Но других путей не было. Мы все просчитали дод мелочей. Была устроена ловушка - западня, отдающая меня в руки Конгломерата. Власти должны были думать, что лидер повстанцев случайно попался в их руки, даже не догадываясь о том, что все было подготовлено заранее. Накануне этого дня я гуляла по берегу моря вместе с самым старым своим другом, наблюдавшим мою жизнь едва ли не с первого дня. - Скажи мне правду - для чего ты это делаешь? У тебя есть причины идти на такой шаг! Ты не просто так придумала все это. Можешь сказать мне правду, - жестко говорил он. - Правда во всем, - я пожала плечами, - я слишком устала от моих бессмысленных, жестоких потерь. Я устала жить в городе, которого не существует, в руинах воспоминаний о тех, кого больше не увижу никогда. Это слишком непосильная ноша и тяжелое бремя. Я устала быть лицом борьбы. - Это не вся правда, - он испытывающе смотрел на меня. Под его взглядом я не могла лгать. - Ты прав. Не вся. Я больна. Мне от силы осталось несколько месяцев. Скоро это будет заметно. Я не хочу умирать так. Я не хочу умирать от болезни, когда столько сил отдала борьбе. - Как ты узнала? Когда это началось? - Когда забрали мою внучку. Я убивалась день и ночь, и вслед за моими слезами пришла болезнь. Поэтому я хочу умереть не просто так, а ради того, за что я боролась. Тогда это будет не бессмысленно. - Я сохраню твою тайну. Я хотел отговорить тебя… Ради этого пришел… Но теперь - нет. Ты права. Как всегда. - Спасибо, - я с чувством пожала его руку, - я молю тебя только об одном. Сделай так, чтобы моя смерть не была напрасной. Сделай так, чтобы на нашей земле больше не появился Конгломерат или нечто подобное. Научи других сделать это. - Я обещаю, - и я знала, что можно верить. Это было несколько месяцев назад. Теперь до падения Конгломерата остаются считанные часы. Я увижу море лиц, обращенных ко мне. Я захочу им сказать - но мне никто не даст эту возможность. Но я знаю, что им скаже моя смерть. Я обниму воздух моего города, и в последний миг как целительный бальзам приложу его к своему сердцу. Я умру, чтобы свершить историю, и подарить новую жизнь тому, во что верю. Завтра. Оно придет - завтра. Мы проснемся свободными. Завтра. В 2056 году. Главная Статьи об Одессе и одесситах.