Текст: Олег Покальчук Иллюстрация: Кристина Ерёмина

В бессмертном произведении Яновского братья Половцы истово рубят и стреляют друг друга за идеи, которые все равно будут похоронены историей, но они об этом еще не знают..
В связи с резким повышением «порога крови» (возможности применить насилие для доказательства своей правоты) внуки и правнуки героических Половцев в сегодняшней Украине преимущественно швыряют друг в друга дерьмом.
С эстетической точки зрения это, пожалуй, отвратительно. Но лишь для тех, кто не видел и не обонял полуразложившиеся трупы героев. Смерть не отмоешь. Тем не менее эстетика и художественно-мифологическое мышление продолжают преобладать в доморощенном политическом анализе и, разумеется, в прогностике, поскольку слово «футурология» стало с какого-то времени для большинства слишком ученым.
Этот подход основывается на метафизической идее прогресса – непрерывного линейного или спирального развития, движителем которого является человеческий разум. Вопреки очевидным потребительским процессам и инстинктам, преобладающим над разумом, о которых прекрасно осведомлены рекламисты и маркетологи. Таким образом, в качестве точки отсчета вы имеем в обществе абсолютный симулякр, к тому же совершенно топорно сделанный теми, кто так кичится природным эстетизмом украинского бытия. Платон бы заплакал и забрал у Сократа цикуту.
А в качестве реальности имеем заурядную посттоталитарную восточноевропейскую реальность. Если бы в нашей политической культуре было принято предметно интересоваться политической жизнью других соседей, кроме москалей, мы с удивлением обнаружили бы там на удивление похожие тренды, скандалы и прочее. Да, дороги получше и кое-что еще. Но привычка жить в говнище и одновременно на него сетовать – это не вопрос изменения идеологии и политического строя, это вопрос гигиены. Кстати, там еще пашут. Не в смысле хождения с плугом, а в том самом. У нас слово «работа» предполагает… ну, то, что предполагает. А там именно пашут, и налоги, и не хватает денег, и нет никакой отчетливой перспективы, потому что в меняющемся мире ее вообще нет, она – только на кладбище.
Ну давайте же о нас, прекрасных. О нашей перспективе. Обратной.
Это в живописи, при котором далекие от зрителя предметы изображаются более крупными. По этому принципу работает всемогущий шаман-телевизор, оптоволоконная шайтан-труба. Бесконечно можно смотреть на текущую воду, горящий огонь и работающего человека? Дудки, бесконечно можно смотреть на вещающего дебила. По одну сторону вечные вангоговские едоки картофеля, по другую – говорящий картофель.
Совершенно ничтожные, малограмотные и безответственные личности лезут, отпихивая друг друга, в окошко экрана, как нечисть в гоголевском «Вие». С такой прытью, что пушок с рыл облетает, как тополиный пух. Только аллергия неизмеримо тяжелее. Температура, слезы и сопли работают на ту же информационную главаптеку, где сидит такая же харя и лечит всех с умным видом. Замкнутый жабо-гадючий цикл. Телик – он как увеличительное стекло, масштабирует то, что есть. И никакую харизму никому не приделывает, чтобы там телеменеджмент лохам ни напаривал.
Это все вы понимаете в случае, если у вас есть мозги, вы в состоянии самостоятельно принимать решения и не просто гоните на хрен политпроповедников, а навскидку стреляете на их первый страстный шепот: «Брат (сестра), не хотите ли поговорить об Украине?» Но это значит, что вы в глазах картофельной общественности напрочь лишены чувства прекрасного и некрасиво вываливаетесь из нашей псевдоантичной драмы, как грыжа из развязавшегося пупка.
В чем был прикол византийского иконного телевизора? Линии на картине, изображенной в обратной перспективе, сходились не на горизонте, а внутри зрителя. То есть ты не мог просто рассматривать красивую разрисованную доску и втыкать в изображенные на ней комиксы. Она уже была внутри тебя в момент обращения взора со всей своей сакральностью, хотел ты этого или не очень.
Был и достаточно массовый оппозиционный движняк под названием «иконоклазм», то есть разбивание этих самых крашеных досок. Но прикол в том, что желалось это отнюдь не из-за взывания к здравому смыслу и каким-то там прогрессистским ценностям. А напротив, с еще более древней, ветхозаветной точки зрения. Сказано, не сотвори кумира, вот и нефиг. Собственно, то, чем раньше «Аль-Каида», а сегодня ИГИЛ занимается. Но теперь это типа варварство, а тогда – типа культурное наследие, почувствуйте разницу. Не чувствуете? Вам двойную дозу телевизора. Чтобы линии вовнутрь.
Стало быть, в оценке перспектив большинство обратную перспективу телевизора принимает за реальность. Есть еще хулители, которые как альтернативу предлагают себя вживую: «Придите и внемлите, и аз изберусь от вы». И есть заблудшие, вышедшие в информационную пустыню из плена собственных заблуждений. Их можно было бы, следуя традиции, назвать, например, евроями. Поскольку это бывшие еврооптимисты, оптимизм которых в процессе эволюции усох и отвалился. Осталось то, что осталось – голое евройство, новый укросионизм, красиво и бесполезно в ХХI веке.
Все эти сорок с лишним миллионов в основном иждивенцев, минус младенцы и старцы, полагают, что движутся в какую-то Европу, словно это некий фоксаль-бангоф. И там стоят такие братья Люмьер, вожделеющие запечатлеть прибытие долгожданного украинского поезда с его плацкартами и общими – это едут 30 миллионов избирателей.
Не едет примерно 50 тысяч граждан, по уму и поведению и так европейцев. Они утешают себя перспективой, что малые величины волшебным образом влияют на большие и те – не менее волшебным образом – преображаются и заводят слаженным хором «Оду к радости». Это страшное заблуждение религиозного свойства, что вера движет горами и чем больше вера, тем земляные работы эффективнее. Но никто еще воочию эту самую гору не видел. Во всяком случае, по эту сторону.
Да, меньшинство действительно способно влиять на большинство – взяв в белы руки оглоблю подлиннее и сей указкой показав большинству зимовки раков, матерей Кузьмы и прочий паноптикум. После чего большинство обычно говорит с облегчением: «Ну так бы сразу и сказали!» И как минимум перестает гадить под себя, плеваться семками и быковать на дорогах – в пределах досягаемости оглобли, разумеется. Но меньшинство стремается даже хейт-спича, не говоря о физических аргументах, – можно же и сдачи отгрести.
Есть во всей этой кухонной социологии еще молчаливая пока прослойка, которую жутко боятся все вышеперечисленные категории. Это условные добровольцы – условные, потому что реальных бойцов счет идет на сотни, но разделяющих их безбашенные точки зрения – уже на тысячи, и число растет, прослойка толстеет.
Это все не плохо и не хорошо – явления социальной природы, как гроза и молнии. Но мы теоретически знаем, что в такою погоду не надо прятаться под одиноким деревом и звонить по мобиле, если не хочешь стать шашлыком.
Вот о государстве этого никак не скажешь – тут все по полной: и под сенью одиноких дубов, и позвонить срочно, и все такое, хотя уже и зарницы, и громыхает, и как-то влажность и давление не очень.
Не надо быть пророком или даже онолитегом из телевизора, чтобы констатировать чувство обреченности в обществе, и оно уже не легкое, а вполне себе среднее.
Государство и страна – это разное, народ и государство – тем более, что бы ни говорил телевизор. Обреченность – чувство квазирелигиозное, индивидуальное, к рассудку имеющее слабое отношение. Это игнорирование собственных потребностей и шансов, чувство ребенка, которого забыли забрать из детсада. Это усталость плюс нежелание принять тот факт, что где-то в основополагающем человек лоханулся. Это исключительно постсоветское свойство – не иметь права на ошибку. Ошибка хуже смерти. Это позор, поражение, мрак, ужас и дауншифтинг. Признать, что с этого, собственно, европейскость и начинается, невыразимо трудно.
В этом смысле у тех, кто искренне считает, что все уже сорвалось в штопор и пике, перспектив и правда никаких нет. Это немножко похоже на детские имитации самоубийств, чтобы вызывать повышенное внимание взрослых, но беда в том, что они иногда действительно удаются. Поэтому затяжное нытье для них имеет перспективу превратиться в лебединую песнь, если не разграничивать собственные перспективы и возможности и перспективы государства. У любого государства никаких перспектив стабильности нет, кроме имперской паранойи. Но на нации и народы это влияет вовсе не так сильно, как проповедуют госчиновники.
А у любого человека перспектива есть всегда. Начиная с того что при любом апокалипсисе чем проще вы мыслите, тем больше у вас шансов на выживание. При этом проще не означает глупее – это означает, что вы более разумны и знаете: важнее всего в критические дни не только «тампакс», но и запас еды и патронов.
- Google+
- VKontakte