Статьи

Эльбрус 2004 (20 августа 2004г.)

Если лето – зима…
Самым популярным маршрутом Кавказа, без преувеличения, является «двойка а» на Эльбрус. Сотни людей со всего мира ежегодно предпринимают восхождения, и половине восходителей это удается. Другая половина вынуждена возвращаться ни с чем из-за внезапно испортившейся погоды или горной болезни. Некоторые остаются с Эльбрусом навсегда. Но недостатка в восходителях на высочайшую точку Европы нет, и мы тоже попали в их число.
 
Наша палатка стоит на скальном гребешке в районе «Приюта одиннадцати» под надписью «Стоянка запрещена». Для иностранцев сделан перевод: “No Stopping”. Интересно, неужели благодаря переводчику – грамотею законопослушные буржуи пробегают это место, даже не приостановившись, чтоб перевести дух?
Выход намечен на четыре утра, и мы впихиваемся в тесную палатку засветло. Нам не спится, и мы пытаемся развести нашу единственную девушку на спирт, морфий или хоть просто на витаминки. Она у нас доктор, и мы знаем, что все это у нее есть, но получаем лишь витаминки.
Для всех пятерых это первая ночь на высоте 4200. Как только дыхание спящего человека становится привычно-равномерным, сказывается нехватка кислорода, и спящий вскакивает с приступом удушья. Так всю ночь, попеременно, вскакивает один и будит всех остальных.
Дежурство выпало, конечно же, мое, я встаю среди ночи, заставляю всех поджать ноги и готовлю манку прямо в палатке. Кушаю, бужу всех и засыпаю у входа, готовый к выходу.
Меня будят, и я вылажу из палатки. Ярко светит солнце, от приюта к седловине тянутся цепочки восходителей. Мы проспали! Что ж, пойдем не в четыре, а в девять, должны успеть.
За ночь на камнях наросли кристаллы инея и теперь они играют на солнце. Поражает их невероятная толщина и правильность формы – это не наросты, которые можно встретить и в городе, когда туман замерзает на деревьях, а это именно кристаллы, с четко очерченными плоскостями и гранями. Они росли повсеместно, но не липли один к другому, а уважительно держали дистанцию в несколько сантиметров.
Яркое солнце отражается от окружающих нас снегов и слепит глаза. Мне тепло, но на мне столько одето, что я с трудом могу засунуть руку к себе в карман, и это наводит на мысль, что на улице достаточно холодно. Мне тепло, но я вижу вокруг себя неповоротливых товарищей, увеличившихся от одежды вдвое, и это наводит на мысль… Мне тепло, но эти кристаллы… И вдруг открывшаяся панорама Главного Кавказского Хребта, и ощущения, не соответствующие видимому, создают впечатление кино, которое ты смотришь на большом экране.
Наконец мы вышли, и почти сразу наша группа растянулась на тропе. В районе скал Пастухова я догнал чужую группу и сел ей на хвост. До сих пор мне удавалось поддерживать ровный темп и ровное дыхание, но внезапный приступ удушья заставил меня сорвать с лица солнцезащитную маску и дышать как бегун после финиша. С этой минуты началась борьба. Борьба за каждый десяток шагов, за каждый метр высоты. Воздух свистел в моем раскрытом рту, а я не мог надышаться. Все слышанные мною теории дыхания на высоте не действовали и приводили к еще большей отдышке. Страх, что у меня не хватит сил и мне придется повернуть назад, не давал мне передохнуть, одеть кошки, обдумать свои действия. Когда мы вышли на траверс, ведущий на седловину, я оказался на десять метров выше тропы. Я очень дорожил этими десятью метрами и поэтому пер по колено в снегу, тратя гораздо больше энергии, чем если б шел по тропе, но боялся спуститься (ведь это отступление, а Мао сказал взойти на вершину, про спуск разговора не было)*.
Вот и седловина, тропа уходит вверх, на восточную вершину. Решаю отдохнуть чуток, дождаться своих. Ложусь на снег и засыпаю метрах в двадцати от тропы. Во сне все время кажется, что над головой летает вертолет, но, открыв глаза, понимаю, что его нет. Вижу как цепочки восходителей медленно бредут мимо меня вверх или уже спускаются вниз. Вертолет и удушье при равномерном дыхании мешают мне спать, но, судя по солнцу, я все же спал больше двух часов! Больше двух часов мимо меня брели люди, и никто не поинтересовался лежащим на снегу человеком! Это потихоньку начал работать закон высоты: «Каждый сам за себя». Почти десять лет спустя, перед восхождением на пик Ленина, наш руководитель построил нас, и сказал то, что шло вразрез со всеми привычными правилами горовосхождений: «На высотах около 7000 м нельзя просить друга о помощи, будь то глоток воды, очки или теплая варежка. Неси это с собой сам, если тебе надо. Отпив из чужой фляги, ты тем самым уменьшаешь его шанс достичь вершины и спуститься вниз. А на высотах около 8000 м не принято помощь оказывать, даже если речь идет о жизни человека. Начнешь спускать кого-то, останешься там сам.».
Заставляю себя встать и идти вверх. Вот и подтверждения, что Эльбрус вулкан, и не погасший: местами поднимается белый дымок и воняет сероводородом. Тропа пошла серпантином, и я иду от поворота к повороту, шагов по двадцать, заставляя себя делать каждый из них. Догоняю какую-то девушку, и она интересуется, есть ли у меня веревка. Если есть, то она предлагает связаться, так как ее долбит горняжка, а на вершину очень хочется. У меня действительно в рюкзаке валяется 40 м веревки, но от связки я отказываюсь (если ее бросила своя группа, то че я-то ее буду тянуть?). Я еще не успел далеко от нее отойти, когда спускавшаяся сверху ее группа силой потащила девушку вниз. Она громко протестовала, вот уж действительно, горняжка одолела.
Только вера в то, что я все могу, потому что мне 20 лет, позволила мне добраться до вершины. Группа, забравшая девушку, была последней, встреченной мною, больше в этот день на Эльбрус никто не поднялся. Литр воды я протаскал даром, пить мне так и не захотелось. А вот бутерброд с салом просто стоял у меня перед глазами, я ощущал его на вкус и плямкал языком, но про чувство голода на Эльбрусе мне никто не рассказывал, и еды я не взял.
Треугольный памятник на вершине, какие-то фундаментные конструкции, занесенные снегом. А вот и пенал для записки. Цилиндр из отполированной нержавейки отражал снег и небо и казался в руках инопланетной штучкой. С огромным трудом удалось раскрутить его на две половинки – внутри лежало послание комсомольцев какого-то города своим потомкам через 50 лет. Закручиваю цилиндр и кладу на место, записки предшественников нет. Как потом оказалось, действительно, на Эльбрусе нет контрольного тура и записки, туда ходят только джентльмены, и им верят на слово.
Спуск, однозначно, легче подъема, но скорости не прибавилось. Исчезли передышки через каждые 20 м, но скорость передвижения осталась та же. Позади седловина и траверс, спуск по склону к приюту пытаюсь проехать на заднице, помогая себе руками. Людей на склоне нет, небо затягивается тучами и окрашивается в закатные краски, а меня мучает всего один вопрос: «Ну как я мог так высоко подняться, что так долго не могу спуститься?»
Наконец, появляются моя палатка и товарищи, беспокойно осматривающие склон. Один из них взошел на вершину, трое повернули обратно. И все они давно ждут меня, последний человек по склону спустился несколько часов назад. Еда, чай, поздравления, счастье…
Сильный снегопад ночью сгибает дуги палатки, и скаты ложатся на лицо. Недостаток кислорода, усиленный давлением снега… Приходится постоянно поднимать палатку руками и сбивать снег, хлопая по скатам. Долгожданное утро, быстро собираемся и идем вниз, держась за руки, так как метет снег и видимость несколько метров. Приходим на верхнюю станцию креселки, и, забившись в будку оператора, ждем несколько часов. Наш Докторенок получила снежные ожоги глаз и плачет, когда думает, что этого не видно. Пытаемся успокоить ее горячим чаем и решаем, что же делать дальше. Креселка не работает из-за плохой погоды, Докторенок временно ослепла, и сюда мы вели ее под руки. Но выбор не велик, и мы решаем продолжать спуск пешком, ориентируясь на канатку над головой.
Станция «Мир». Фуникулер тоже не работает, но здесь уже можно дожидаться или вагончика, или завтра. За пару часов на станцию приходит еще десяток альпинистов с приюта. И вдруг металлический трос двинулся, и все радостно засобирались – сейчас подадут вагончик.
Ко всеобщему изумлению, вагончик пришел не пустой, а с девочками. Удивленно хлопая глазами и рассматривая людей в тяжелых ботинках, перчатках и пуховках, из вагончика выходили девушки в кофточках, коротких юбочках, туфельках и босоножках. Весь пуховый народ плотно впихнулся в вагончик, и уже оттуда с интересом рассматривал нежные создания, неожиданно попавшие из лета в зиму. Вагончик тронулся, и через пургу было видно, как они жались в кучу, поблескивая голыми коленками и плечами.
Внизу светило солнце и шел слепой дождь, мы впихнулись в Икарус, дожидавшийся тех самых девчонок, приехавших поправить здоровье в Кисловодск, и случайно попавших на экскурсию на Эльбрус. Икарус был верхом достижения цивилизации – в нем было тепло, не было ни снега, ни дождя, и даже играла музыка! Всего три дня на Эльбрусе, а этот Икарус казался невероятным! Наконец-то выданный Докторенком спирт приятно растекся по телу, и настали те самые минуты блаженства, ради которых приходится терпеть столько мучений.

То зима…
Полтора года спустя, в конце февраля, в одном из домиков альплагеря Эльбрус шла оживленная подготовка к зимнему восхождению на в. Эльбрус. Андрей Коваленко, Вадим Пихотский и я усиленно точили кошки, паковали теплые вещи и еду. Для ребят это было тренировочное восхождение перед восхождением на в. Вольная Испания по маршруту 5а к. тр., я же потом собирался просто покататься на лыжах на Чегете.
Мы провели несколько тренировочных занятий на леднике Кашкаташ и разницу между летним льдом и зимним прочувствовали основательно. Зубья кошек не входили в зимний лед до основания, а погружались на несколько миллиметров, тупые зубья и вовсе скользили, оставляя на льду царапины. Лезвие ледового молотка входило всего на пару сантиметров, вместо привычных десяти, сильные удары откалывали от стены так называемые «линзы» – куски льда конической формы, весом в килограмм и более. Одна из таких линз откололась Вадиму прямо в лицо и почти насквозь рассекла ему верхнюю губу под носом на две половинки. К чести тырныаузского хирурга, натренированного на различного рода экстрималах, через несколько недель губа зажила почти без шрамов. И это несмотря на то, что мы добрались до больницы уже ночью, часов через десять после травмы!
Наши сборы были прерваны появлением трех ребят, обгорелых на солнце, обветренных и заросших щетиной. Один из них был Серега Овчинников – наш земляк. Серега обладал уникальным даром – обаянием и добротой. Было приятно просто находиться рядом с ним, слушать его рассказы, наблюдать за его мимикой, улыбками. Серега общался со многими различными компаниями, но мне никогда не приходилось слышать о нем отрицательного отзыва.
Ребята рассказывали про глубокий снег, бутылочный лед*, изменчивую погоду, ночевки в снежных пещерах. Серега хвастался новенькими скитурми – лыжами, позволяющими двигаться по снегу как вниз, так и вверх, и приобретенными им специально для этого восхождения. Коваленко расхваливал изготовленные им на оборонном заводе титановые ледобуры, которым не страшен зимний лед. Я просто получал удовольствие от беседы, не вникая в подробности. Вечер удался на славу, хотя не было выпито ни грамма спиртного – завтра и нам, и им предстояло восхождение.
За день мы поднялись от Азау до приюта одиннадцати пешком, т. к. канатка не работала. Вчера из вагончика выпал пьяный канатчик, и сегодня проводили следственный эксперимент.
Дверь в приют скрипела на ветру, и по коридорам, между сугробами, бродили призраки. Найдя на втором этаже свободную комнату, не занесенную снегом, мы расположились в ней и пошли в гости к призракам. Это оказались молодые альпинисты из клуба с грозным названием «Зверские медведи» (ну или что-то вроде того), они уже неделю торчали в приюте, совершая акклиматизационные выходы к скалам Пастухова и выше, провешивая ледовые склоны перилами. Длительное нахождение на высоте истощило их силы, и они ходили и сидели, опустив головы на грудь. В начале фразы голова поднималась, но к концу опять опускалась вниз.
К счастью, наша тактика позволяла нам идти на штурм уже завтра утром, если встать пораньше*. Вышли мы, как и планировали, в три часа утра. Спускаясь по лестнице, я увидел через окно приюта звезды. Они были ниже меня! «Вот это горняшка долбит!» - подумал я и уже хотел повернуть обратно – «Галюны с самого начала!». Но звезды внизу видел не только я, и мы пришли к выводу, что благодаря абсолютной прозрачности воздуха и большой высоте, мы действительно можем видеть звезды «ниже» нас.
Выход из приюта напоминал выход в открытый космос – миллионы ярко мерцающих звезд в кромешной темноте вокруг тебя, и мороз, мгновенно пробившийся через пуховые одежды. Понимая, что спасение в движении, двигаемся до рассвета почти без остановок, ориентируясь по веревкам «Медведей» и грызя замерзшие пальцы рук. Рассвет застал нас немного ниже перемычки.
 
Солнце уже встало довольно высоко, а на горизонте по-прежнему ни облачка. Грандиозная панорама заснеженного Кавказа, раскинувшаяся за спиной, заставляет периодически останавливаться и любоваться ею. Ну и разряженный воздух, конечно, тоже заставляет. Мы с Андреем чувствуем себя нормально – идется, но надо делать над собой усилия. Вадим же вообще не испытывает кислородного голодания и скачет вверх как горный козел.
 
Вершина – делаем несколько фотографий и решаем, как спускаться вниз. Классический спуск – по пути подъема, но усталость велика, и мы выбираем спуск напрямик – он короче, но склон более крутой. Спустившись от вершины метров на пятьсот, натыкаемся на лежащий на боку Лендровер. Все лето команда из дюжины человек затаскивала его на вершину, мероприятие широко освещалось в автомобильной и альпинистской прессе. А потом, когда корреспонденты ушли, его катнули вниз, так как спустить его было дороже, чем бросить. Джип неплохо сохранился и еще не был растащен на сувениры, т. к. лежал в стороне от основной тропы.
Мы довольно кучно взошли на вершину, но сильно растянулись при спуске – фактически дальше каждый спускался самостоятельно.
Местами снежный склон настолько крут, что приходится спускаться лицом к склону «в три такта» - нога, нога, палки, заменявшие мне ледоруб. Крутой снежный склон кончился, и начался относительно пологий ледовый. Палки скользят по бутылочному льду, и я складываю их, чтоб не было иллюзии опоры. Правая кошка у меня развалилась и болтается на ноге, работает только передняя часть. Мне предстоит траверс по ледовому склону длиной в несколько веревок, подо мной простирается «трупосборник». Это название огромного желоба, уходящего вниз с перемычки и заканчивающегося ледовыми сбросами и целой сетью трещин. Тела людей, уехавших по этому желобу, находят не сразу, и далеко не всегда, но обычно в хорошем состоянии, благодаря низким температурам в ледовых трещинах. Я понимаю, что мне достаточно поскользнуться или зацепиться кошкой за штанину, и остановиться будет невозможно. Единственное, что у меня будет, так это минут 5-10 скольжения по льду с возможностью подумать о своем поведении и надвигающейся развязке. Мне так хотелось иметь в руках ледоруб, тогда хоть можно было бы побороться, но у меня в руках только бесполезные палки. Твердо ставя каждую ногу, носками вниз, я медленно траверсирую склон. Очень медленно, потому что очень страшно. Достигнув «Медвежьих» перил хватаюсь за веревку и чувствую себя в полной безопасности. Около десяти веревок спускаюсь спортивным дюльфером, и наконец начинаются пологие снежные склоны перед приютом.
Еще одна ночь на 4200, и утром валим вниз. Андрей довольно сильно обморозил ноги, они еще не почернели, но уже начали ныть. Общее состояние отдаленно напоминает «Медведей», хотя сами «Медведи» стабилизировались и уныло собираются идти вверх на очередной акклиматизационный выход.
И опять, после высоты, лагерь кажется нам небывалым уютом, наполненным теплом, едой, друзьями, и главное – кислородом!
Ночью нас будят гималайцы* и просят фонари. На леднике Кашкаташ кто-то упал в трещину, и они бегут помогать спасателям. Мы дожидаемся рассвета, и тоже выходим оказать посильную помощь. По протоптанной за ночь тропе поднимаемся в верховья ледника – на Уллукаринское плато. У выхода на плато, рядом с тропой в снег воткнуты две пары лыж, в одной я узнаю Овчинниковские скитуры. Меня это обрадовало, т. к. даже во время спасов он может поднять настроение. Наконец подходим к месту трагедии – за ночь спасатели с гималайцами выкопали из трещины несколько кубических метров льда и снега и подняли два тела – они лежали на снегу в брезентовых мешках. Начали транспортировку тел вниз, я по ходу пытался высмотреть среди мелькающих людей Серегу. Тем временем один из идущих рядом рассказал мне историю этой группы. Их было трое, они пытались совершить восхождение на Вольную Испанию по тому же маршруту, что планировали Андрей с Вадимом. Первую попытку восхождения пришлось прекратить из-за внезапно начавшейся непогоды – ребята убежали в лагерь, оставив палатку на плато. Переждав непогоду, они пошли во второй раз, и, пройдя несколько веревок маршрута, были вынуждены повернуть назад из-за натечного льда, залившего скалы. Спустившись в лагерь и раздобыв хорошие ледобуры, они предприняли третью попытку. И гора сдалась, они взошли на вершину. Счастливые, они шли ночью по своей тропе от подножья Вольной Испании к штурмовой палатке, в шестой раз переходя трещины по снежным мостикам. Но вершина их не отпустила. На одном из мостиков шедший первым вдруг услышал треск и почувствовал, что мостик уходит из-под ног. Он прыгнул вперед, в темноту, отталкиваясь от проваливающегося мостика, и оказался на твердом снегу. Обернувшись, он увидел, что там, где они шли, зияет трещина шириной в несколько метров. Несколькими метрами ниже трещина была забита снегом и обломками льда. Быстрые поиски товарищей ничего не дали, и он убежал за помощью.
После раскопок врач определил, что смерть наступила мгновенно – их раздавило льдом и снегом.
Обеспокоенный отсутствием Сереги я наконец спросил, где же он, у Андрея. Он удивленно посмотрел на меня и кивнул на один из мешков:
- Да вот же он…

Ваше имя:
Ваш email:
Текст комментария:
Введите код на картинке: