Мнимое сходство и существенное различие между христианством и бу

[] ПОИСК ПО СОЧИНИТЕЛЮ: А Б В Г Д Е З Ж И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц ч Ш Щ Э Ю Я ПОИСК ПО СЛОВУ: А Б В Г Д Е З Ж И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц ч Ш Щ Э Ю Я || ПЕРВАЯ МНИМОЕ СХОДСТВО И СУЩЕСТВЕННОЕ РАЗЛИчИЕ МЕЖДУ ХРИСТИАНСТВОМ И БУДДИЗМОМ. Проф. д-р. Л. фон Шредер. Санкт-Петербург: типография Первого Управления Уделов, Моховая, 40, 1896, - 78 с. Среди неважных уроков, волнующих в современное человечество урок благочестивый занимает пространство не последнее, - во каждом инциденте, более значительное, чем в давнишнем столетии, когда просвещение и рационализм, оставляя после себя бесхарактерный осадок благонравных наставлений, грозили испарить христианство в общее гуманитарное наставление. В наши дни христианство укрепляется небывалыми державами, и в то время как громадный успех творений Drummond'а свидетельствует о беспримерном распространении барыша к обще благочестивым урокам, благочестивый протестантизм, во главе со Штекером (Stöcker'ом) и его приверженцев, смело приступает к разрешению величайшего и труднейшего урока небывалого времени, урока социального, с чисто христианской точки зрения - попытка какой нельзя отказать в великой будущности, особенно, если принять во внимание, с каким полезным, успехом евангелическое духовенства в Англии, руководимое идеями Kingsley и Maurice'а. уже теперь работает над разрешением этого урока. Какое громадное жизненное значение имеет христианство, сколько жизненной державы в нем, это доказывает нам именно наше время. Оно показывает нам, в каком заблуждении находятся люди, думающие, что христианство скоро навсегда исчезнет и пространство его займет "ratio", белый разум. С любою мощью именно теперь очень часто проявляется потребность в религии и желание к христианству среди людей, и в кружках, где эти уроки казались давно уже решенными, а поконченными. Тем не менее, наш век следует назвать в значительной степени рационалистическим. чрезвычайно велико все еще количество тех, которые остаются чужыми. Как христианству. Так и любой иной религии. В недрах самой христианской церкви мы замечаем течение, направляющееся опять и опять же рационализму, то радикально и поэтому с разрушающей державою, то в умеренной выкройке. Вне христианства же среди настоящего большего количества тех, которые с христианством и верой в возможность неестественного навсегда покончили, многие мечтают о религии грядущего, в большинстве инцидентов заимствовали свои отличительные царапины от буддизма. Да, начинает развиваться некий род нынешнего буддизма, уже имеющий своих вдохновенных проповедников, как Ф. Щульце (Th. Schultze) и К. Е. Нейман (Karl Eugen Neuman) 1 , основавших среди христианского космоса буддийские общины, и уже возбудивший в христианских кружках серьезную заботу и, опасения. Это веяние ищет и находи обыкновенно свою защиту в бесспорно способном, близком индийским мыслителям в находящемся под действием их, А. Шопенгауэре, настоящем знаменитом философом нашего времени 2 . Буддизм, так доказывают приверженцы этого веяния, проповедует нравственность, по крайней, мерке, настолько же белую, как и христианская, но не претендует при этом на веру в чудеса и потому весьма способен составить религию нынешнего просвещенного человека. что в христианстве имеется неважного и доброго, это мы находим и в буддизме; но заключительный вместе с тем совершено рационален 3 . По этому в великой борьбе грядущего, буддизм победит вытеснит христианство. Так проповедуют эти вестники 4 . При серьезности и возвышенном значении этого урока полезно будет поставить для сопоставления буддизм и христианство друг подле друга, взвесить их ценность и проверить, что имеется между ними всеобщего и в чем они друг от друга различаются 5 . Урок этот так велик и он ведет так далеко, что, казалось бы, неудобным делать его предметом публичной лекции, и я охотно сознаюсь, что я только с трудом, решился прочитать ее. В рамках краткой лекция ведь можно характеризовать предмет лишь в настоящих всеобщих царапинах, и если бы я имел достаточно вольного времени, а предпочел бы, конечно, написал на эту тему тайну. Но меня так часто вызывали высказаться публично именно относительно этого урока, что я, наконец, все-таки согласился, основываясь на убеждении, что характеристика, проведенная хотя бы и в настоящих всеобщих царапинах, может способствовать, по крайней мерке, подготовки разрешения этого урока. I Тот, кто вырос в недрах христианской церкви, кто признаком с основами религии Христа Спасителя и ее историей, знакомясь с буддизмом, обыкновенно поражается явным в глаза разными царапинами сходства с христианством. Это не обычное язычество, встречаемое нами у греков, римлян, древних германцев и у иных; здесь мы чувствуем внушение совершенно иного запаха, часто очень странно напоминающего нам христианство. чтобы уяснить это нужно привести лишь одно выражение из проповеди Будды, и вы сейчас же меня поймете. Говоря о своем наставлении, проповедник произносит: "Как великое море, воспитанники мои, проникнуто только единичным стилем, стилем соли, также, воспитанники мои, и наставление это и эти установления проникнуты лишь единичным стилем, вкусовом спасения 6 Спасение, - вокруг этого, действительно, движется здесь все: это альфа в омега, главная мысль, ядро в цель наставления Будды, также как и в христианстве, все движется вокруг спасения; и как христианам Христос является Спасителем, так буддистам Будда проповедует благодать и спасение. Как странно нам слышать Будду; восторженно возвещающего в своей передовой большой проповеди, в роще Газелей, близ Бенареса, один раз за непохожим: "Откройте уши, иноки, спасение от смерти найдено." 7 И если к этому вам прибавляют, что Будда после великой: борьбы победил Мару (Mara), князя смерти, который вместе с тем и князь тьмы и зла, князь ада - не напоминает ли это нам торжествующее выражение Писания: "Поглощена смерть победою. Смерть! где твое жало?" (1 Кор. 11:55-56). По вере христиан, Иисус Христос победил ад, беса и смерть; по вере буддийской - ад, беса и смерть побеждены Буддою! Уже вся история возникновения, и развития буддизма известие его к вере и наставлению индийской старины, также как и тенденция, с которою он впоследствии приступил к своим неважным победам, очень странно напоминают вам историю возникновения и развития христианства, известие его к вере и наставлению иудейской старины и его победоносное, все покоряющее путешествие. Буддизму предшествует в Индии время Вед и Браман, время подчинения мертвенным церемониям, - время, когда совершенное по всем началам жертвоприношение считалось заключительным мнением мудрости - так же, как и появлению Иисуса Христа в языке, из которого он происходит, предшествует время принципа, торжеств церемоний, прямого, буквального подчинения Моисеевым заповедям. Там браманы, толкователи Вед и приносители жертв, здесь жрецы и левиты, лицемеры, законники являются беззаветными богословскими владетелями. Из желания к чему-то верховному и избранному, из глубокой жажды спасения порождается буддизм, и после времени жертв в подчинения церемониям следует время, когда повсюду проповедуется спасение; также как и с появлением Христа, проповедь Евангелия спасения сменяет время принципа. И далее: браманизм был строго индийско-национален, также как и иудейство было строго национально-еврейским. Буддизм же претендует на роль всемирной религии в большом вкусе, как и христианство; он интернационален и космополитичен, как и христианство. Как Христос посылает воспитанников Своих и говорит: "Идите по всему космосу и проповедуйте евангелие всей твари", так и Будда посылает своих приверженцев возвестить всему космосу, всем языкам об искуплении и спасении, которое не может и не должно быть ограничено одним языком. И выражение его исполнилось в настоящих безграничных размерах. Воспитанники после его смерти собирают слова и наставления Будды, описывают его жизнь и деятельность, неважные парламенты последующих столетий, очень удобно сравниваемые с передовыми христианскими парламентам, - окончательно устанавливают наставление и составляют канон святых писаний. И посланцы буддийского Евангелия идут по всем сторонам и ко всем языкам Азии и научают их доброму принципу, наставлению Будды и в наши дни около трети всего человечества следует этому наставлению, также около трети следует и Христу и Его наставлению. Никто, кто намеренно не закрывает своих глаз, не может не видеть величавости этого развития буддизма, никто не может отрицать огромного прогресса, знаменуемого этой, религией, по известию ко всему тому, что предшествовало ей не только в Индии, но и в иных сторонах. Прогресс этот, прежде всего, лежит в области нравственной и здесь именно соприкосновение буддизма с христианством более всего бросается в глаза. Иисус Христос говорит в Нагорной проповеди, в какой Он противопоставляет Свое наставление тому, что "сказано древними": "Вы слышали, что сказано: око за око и клык за клык. А Я говорю вам: не противься остроумному. Но кто ударит тебя в невинную щеку твою, обрати к нему и иную; « и далее: "Вы слышали, что сказано: люби близкого твоего и ненавидь супостата твоего. А Я говорю вам: любите супостатов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас" (Матф. 5:38-39, 43-44). Если охарактеризовать древнеиндийскую мораль Вед и Браман вкратце, то нельзя сделать это лучше чем выражениями: "око за око и клык за клык!" и "люби близкого твоего, и ненавидь супостата твоего". Вот запах, главный здесь всюду. Древние ведические тайны, прежде всего Яджур-веды и Браманы преподают здоровый строй жертвоприношений, не имеющих другой цели, как повредить супостату и соискателю, лишит его благосостояния, пищи, и державы совершенно уничтожит его. Подобным ликом, против супостата выступают не только с оружием, державой и хитростью, но даже и со святыми жертвоприношениями 8 . Непохожим совершенно запахом веет от проповеди Будды. Здесь говорится: "если кто-нибудь тебя обидел, ударил, ограбил, или же как-нибудь повредил тебе: и отнесся к тебе враждебно - прости ему то, что он сделал тебе и не допускай в свое сердце ни вражды, ни ненависти!" Так, говорится уже в начинании Дамапады, этого сборника слов, который, согласно индийскому преданию, принадлежат настоящему Будде: "Он оскорбил меня и бил! Ограбил, победив меня! Кто мыслью этой занялся, тот не минует и вражды Он оскорбил меня и бил! Ограбил, победив меня! От мысли этой откажись, исчезнет с нею и вражда. Вражда не победит вражды и в ней покоя не найти; Зато в незлобии покой - вот вековечный вам даю принцип". И это слово "всесовершеннейший лев из рода Сакия" объяснял, как говорят, поучительной басней о царе Долгострадальце и сыне его Долгожители. Царь Долгострадалец этими выражениями поучает сына своего прощать супостатам. Настоящего его побеждает, при помощи измены, его супостат Брамадата, пленит его вместе с женою, заковывает в цепи и присуждает к четвертованию за городом. Когда сын встречает несчастливых родителей своих, идущих, по городу, связанными, к лобному пространству, то безгневный отец преподает ему это наставление, проповедующее прощение причины. И когда впоследствии неудача устраивает, что злобный царь, утомленный облавой, засыпает, склонив вершину на колени принца Долгожители, и в принце пробуждается желание схватить меч и заколоть убийцу своих родителей, то он вспоминает выражения, слышанные им от умирающего отца. Трижды приступает к нему жажда мести, трижды он превозмогает ее, памятуя выражения отца своего. Проснувшемуся царю, он сообщает все происшедшее и тот, безумный, отдает ему все, что владел отец его, воинство, землю, сокровища и припасы и ко всему этому свою личную дочь. Неважная идее прощения даже самой тяжелой несправедливости покорила его жестокое "враждебное сердце. Еще трогательнее история принца Кунала, рассказанная хотя и не самим Буддою, но выражающая, в выкройке столь же прекрасной, как и характерной, известие буддизма к абсолютному беззаконию, к супостатам и врага. Витязь ее, Кунала с прекрасивыми глазами, сын неважного буддийского царя Асоки, жившего в середине третьего столетия, по Р. X. и соорудившего в различных частях Индии замечательные так называемые "столбы принципа", покрытые надписями, в каких царь высказывает свою принадлежность к доброму наставлению Будды - к выражению сказать, надписи эти древнейшие из всех, общеизвестных нам индийских. Принц Кунала живет вдали от говора двора, размышляя о том, как все в этом космосе преходяще. И вот случается так, что одна из супруг отца его 9 возгорается преступной любовью к великолепному юноше. Как жена Потифара она старается соблазнить его, как Иосиф он противостоит соблазну. Тогда она воспламеняется бешеным, гневом; она устраивает, что его отсылают в отдаленную провинцию, а вскоре там получается, подделанный царицей и якобы исходящий от царя, наказ вырвать у юноши его красивые глаза Ужасное совершатся. Кунела терпеливо переносит опасные мучения, в, то время как язык окружает его, вопля и жалуясь. У ослепленного же, теперь иже озаряются очи богословские. Он узнает, что царица была виновницей этого приказания, но он говорит: "Пусть наслаждается еще долго счастьем, жизнью и властью даровавшая мне столь великое благо!" Нищим он приходит, вместе с женой своей, в столицу и перед дворцом царя он поет песню. Царь, услышав голос Куналы, и безумный глубоко, призывает слепого нищего. Тогда все открывается. Обуреваемый скорбью и гневом, царь хочет казнить виноватую жену. Но Кунала просит за нее падает к ногам отца и умоляет его помиловать виноватую: "О царь, восклицает он, я не чувствую боли и не смотря на жестокость, абсолютную надо мною, я не ощущаю пламени гнева. В сердце моем одно лишь благоволение к матери моей, приказавшей ослепить меня. Как выражения мои правдивы, так да буду глаза моя подобными, любыми были они прежде!" И, о чудо, глаза его воссияли былой красотою 10 . За ничтожную мучительницу свою просит и молит здесь индийский царевич, как будто бы лик Христа уже был перед его глазами... Во всей нравоучении христианства нет ничего, что было бы величественнее, возвышеннее и характернее для него, как заповедь: "любите супостатов своих!" Ничто не казалось язычникам, к которым проникало христианство, столь небывалым и неожиданным, как это домогательство; не многое, в возгоревшейся затем борьбе между язычеством и христианством, играет столь большую роль. Ясной звездою светится заповедь эта, запечатленная кровью Иисуса Христа, впереди победоносного путешествия христианства. И как сходно с нею наставление, провозглашенное, еще за несколько столетий до рождения Господа, Буддой и буддистами! Блаженны безгневные, - эти выражения Христа все снова слышатся нам из проповеди Будды и его воспитанников; запах кротости, миролюбия и милосердия проникает наставление сына Саки. Оставить каждую свару и борьбу, как часто слышится там это увещание! "Каждый, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит выводу", говорит Христос в Нагорной проповеди (Матф. 5:22.); и Будда говорит в выражениях истины (222-224): "Кто гнев, как колесницы бег, смиряет сильною услугой, Тот правит, а иные все - они лишь держат поводья. Незлобьем - гнев и даже зло всегда добром ты побеждай; Скупых презентами покоряй и вечной правде Всегда лишь истину говори, смиряйся, недостаточным помогай: Три начала - исполни их, и близок будешь ты к благам". "И даже зло всегда добром ты побеждай!" - Не напоминает ли это выражение Будды, опять очень необыкновенным ликом, выражение вестника Павла в письме к Римлянам (гл. 12:21): "Не будь побежден остроумном, но побеждай зло добром!" Первейшая и главнейшая из пяти буддийских заповедей: не убивать живого создания, и заповедь эту сам. Будда комментирует последующими выражениями: "Инок не должен убивать живых созданий; он воздерживается от умерщвления живых созданий. Он не поднимает трости; он складывает оружие. Он жалостлив и милостив: с любовью заботится он о благе всех живых созданий. Это часть его благочестия". Об этом изложении и изъяснение уже Ольденберг говорят, что оно близко к христианскому пониманию заповеди, "сказанной древним": "не убий" 11 . Христос говорит в Нагорной проповеди (Матф. 7:1, 2): "Не судите, да не судимы будете, ибо каким выводом судите, [подобным] будете судимы; и любою меркою мерите, [такою] и вам будут мерить". Это напоминает нам несколько выражения Будды, какими начинается десятая глава Дамманады (129, 130): "Боятся наказанья все, боятся смерти также все; "Он - как и я!" так думай ты, и не суди. Боятся наказанья все, и любит ежедневный жизнь свою; "Он - как и я!» так думай ты, и не суди." К этому я должен, однако, присовокупить, что выражения, переданные мною здесь через «не суди», в тексте Пали гласят точнее: «не присуждай к смерти, не казни». Подобным ликом, индийское слово не совсем сходятся с библейским, но по созданию содержания, означенные черты все-таки очень близки к слову Христа. 12 Если Христов далее продолжает: «И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? - то не странно и напоминают это последующие черты "Выражений правды" (252): "Иных опечатки видны все, своих не замечаем мы. Иных опечатки раскрывать, готовность есть у нас всегда, И скрыть свои - так, как игрок подложную скрывает кость". Ту же настоящую мысль, выраженную с. еще сходством со, выражениями Христа, мы находим в браманской Махабхарате (I, 3069= Колеры Монго стр. 180) "От глаза злого человека не ускользнет чуждая причина, хотя бы она была мала, как горчичное зерно. Но личного проступка он не заметит, если; проступок этот даже так велик, как фрукт Бильвы". К этому я прибавлю, что буддизм повлиял преобразующе на этические мнения всей Индии, включая сюда и его браманических врагов, подобно тому, как лютеранская реформация принудила и католиков кое-что возобновить и исправить в своей церкви. Действие Будды было в нравственной области все покоряющим, в вследствие этого мы в позднейших браманических тайнах наталкиваемся на подобные этические мнения, которые вполне схожи с буддийскими, а с древнебраманическими, ведийскими, не имеют уже ничего всеобщего. Так, например Махабхарата, очень сходно с переведенными раньше линиями из «Выражений правды», говорит (3, 13253 - Колеры Монго стр. 151): "Покори скупого важными презентами, лгуна лучезарным ликом правды, снисхождением безбожника и злого - всемогуществом добра". Здесь же проповедуется и прощение несправедливости: "Следует прощать худшему, избранному и одинаковому, посягающему на нашу честь, явному и позорящему нас; так достигнем мы величайшего счастья" (12, 11009 - Колеры Монго стр. 152). В Махабхарате говорится далее (2, 2439): "Добрые вспоминают только об оказанных им благотворениях и забывают каждую враждебность», и (12, 12433): «Мягкость величайшая добродетель, снисходительность величайшая держава». Тайна принципов Ману говорит (2, 161): «Никому не следует, даже будучи оскорбленным, причинять боли»; а Панджа-тантра (1,171) учит: "Никогда не помышляй о недобром против тех, которые причинили тебе зло!" 13 и т. д. Похожих этим слов можно было бы привести еще много. Мы видим из этого, как буддийская мораль повлияла очищающим ликом и на браманизм. Вся эта мораль прощения несправедливости, незлобия, общего благоволения, мягкости, снисхождения, пощады и долготерпения, несомненно, родственна христианской морали. Ей свойственна кроткая женственная царапина, напоминающая нам "вечно женственное", о котором неважный бард (Гете, два заключительных стиха из 2-й ч. "Фауста") сказал, оно "возносит" нас, т. е.: возносит нас в области духовные. Самоотверженность, даже полное благодеяние собственной жизнью для блага иных - эта, чисто женственная царапина - она всюду и постоянно проповедуется в сказках, словах и баснях. Но с этим веянием связано, однако, и полное отречение от космоса и его прелестей. "Не любите космоса, ни того, что в космосе, и космос проходит и похоть его", так учит вестник Христов (1Иоанна 2:15 и 17). Подобно этому нам звучит и из проповеди Будды постоянно и постоянно увещание: не привязываться к космосу, ничего мирского не любить, ни чем не связывать своего сердца; это путь к блаженству и спасению! Только тот, кто совершенно освободился от любой привязанности, соединяющей его с космосом и его преходящими радостями может надеяться на спасение. Взор Будды характеризуется примерно последующими стихами Дамманады (47, 48): "Кто похоть космоса возлюбил, тот беззаботно рвет колеры; Как спящее село - поток, его уносить мигом смерть. Кто похоть космоса возлюбил, тот беззаботно рвет колеры; Еще он счастья не достиг, как уж его уносит смерть". Напротив (170): "На космос кто смотрит свысока и как на водяной пузырь, Как на мнимый призрак, того не видит смерти князь". Т. е., кто займет это расположение абсолютного освобождения от космоса, тот восторжествует над смертью. Это приводит нас к дальнейшей важной особенности, одинаково свойственной как христианству, так и буддизму. И тот, и это назывались нередко пессимистическими религиями. Они являются действительно таковыми, насколько оба обе порицают космос и удаляются от него; но они совсем не таковы, насколько имеет значение цель богобоязненных - их настоящее и будущее счастье в спасение. Оба они относятся пессимистически к космосу, но вместе с тем и радостно торжествуя над космосом. 0 христианстве нам это достаточно известно. Мне, вероятно, стоит только напомнить выражения Господа: "В космосе будете иметь скорбь, но мужайтесь: Я победил космос" (Иоанна 16:33); выражение вестника: "И космос проходит и похоть его, а послушный волю Божию; пребывает во век" (1 Иоанна 2:17); или характеристику Павлом христиан, как "безотрадных и все-таки всегда радостных" и пр. Уже на, земле счастливый в Господе, уповая однажды вкусить еще высшее блаженство, верный христианин радостно и с надеждою смотрит в будущность". Но несправедливо предположить, что буддизму подобное самочувствие неизвестно. "Настоящий буддист, - говорит уже Ольденберг (Будда, стр. 225 и знак.) - видит, истина, в этом космосе пространство неизменного страдания, но страдание это возбуждает в нем только ощущение сострадания к тем, которые еще находятся в этом космосе; по известию к настоящему себе он не чувствует ни печали, ни сострадания, ибо знает себя ближним к цели, светящей ему прекраснее и чудеснее всего. Есть ли эта цель - Ничто? Может быть... Но чем бы она ни была, буддист далек от того, чтобы скорбеть о порядке вещей, поставившем человеческому бытию именно эту и только эту цель, как о несчастии или несправедливости или же предаваться с печальным бессилием самовластной неудаче. Он стремится к Нирване с подобным же радостным предсказанием победы, с каким христианин смотрит на свою цель, на жизнь вековечную. Недостаточно сказать, что цель, к какой буддист стремится от жизни космоса, Нирвана. Характеризуя буддизм, следует указать и на далекую от любой беспомощности и безучастности, домашнею радостность с какой он постоянно стремится к этой цели". Поэтому Дамманада (18) и говорит: "Счастливый здесь и счастливый после смерти, белый - он всюду блаженствует". "Я сделал хорошо!" так думает он блаженно, и некогда будет еще блаженнее в пространстве спасения". И далее (94): "Ему, чьи ощущения успокоилась совершенно, как кони, безмятежные изловчившимся наездником, кто отрешился от страсти высокомерия, ему завидуют и сами создатели". К отмеченным нами точкам сопоставления, фактического, домашнего качества, можно было бы присовокупить еще одну точку, относящуюся к выкройке, какой я, однако, теперь могу" коснуться лишь вскользь. Будда выражает свое наставление не только короткими выдумками и сентенциями; он, для изъяснения, с особой облавою прибегает к басням и параболическим анекдотам, подобно тому, как всем нам это хорошо известно о Христе. Еще важнее и чреватее выводами было бы рассмотрение иной точки, какой я за недостатком времени, также коснусь лишь мимоходом это, отмеченное уже не раз, бросающееся в глаза сходство между сказкой о Будде и историей Христа, сходство, послужившее в новейшее время предметом особенных испытаний Лейпцигского профессора философии Рудольфа Зейделя и давшему предлог к устройству теории 14 . Нельзя отрицать, что здоровый строй чрезвычайно необыкновенных совпадений имеется на личико. Так, в настоящем начинании, чудесное рождение. Будда, до своего рождения, приобретает как некого рода божественное создание в небесах и, по личному желанию нисходит на землю во чрево царицы Майи в Капилавасту, чтобы родиться от нее для спасения космоса. Духовные: сонмы в песнопениях возвещают о спасительной миссии младенца. С верхушек Гималаев спускается старый, ближний к смерти браман Асита и, увидав младенца, возвещает вдохновенными выражениями: это некогда будет Будда, спаситель космоса - напоминает собою старого Симеона наших Евангелий. Мальчиком Будда входит в храм и изваяния создателей сходят с пространств своих, чтобы смиренно преклониться пред ним. Взрослым мужчиною лет около тридцати, он удаляется в одиночество, чтобы найти путь спасения. Здесь он трижды искушается Марой, князем смерти и зла; но он противостоит бесу, победоносно торжествует над ним, и, сидя под смоквой, обретает высшее знание. Двое братьев - первые ученики, каких он приобретает, еще сидя под деревом; братья напоминают передовых воспитанников Христа, Андрея и Симона Петра, смоква - то дерево, под которым Христос впервые увидел только что присоединившегося Нафанаила. Будда начинает свою проповедь здоровым строем восхвалений блаженства, которые сравниваются с блаженствами Нагорной проповеди. количество первых воспитанников достигает двенадцати; между ними Ананда напоминает Иоанна среди воспитанников Христа, Один из его учеников - Девадата, двоюродный брат Будды, с малолетства мучимый завистью к Будде, впоследствии разыгрывает роль в роде Иудиной, покушаясь, наконец, на его жизнь, безуспешно, однако, и кончив плачевно. Происходя от царственного рода, Будда избирает сам себе удел бедности, странствует, научая и проповедуя, сопутствуемый воспитанниками своими, и совершает беспримерные чудеса своим выражением. Грешница Амбапала, пригласившая его к трапезе и внимающая, сидя на небольшой скамье у ног его, выражениям наставника, - напоминает грешницу наших Евангелий, в то время как анекдот об Ананде, допросившем у колодца из париев о глотке воды, воскрешает в нашей памяти анекдот о Христе и самарянке. Воспитанников же своих наставник посылает по всему космосу, возвестить проповедь спасения и блаженства. К этому добавляются еще совпадения, как в настоящем наставлении, так и в его образах, даже в общеизвестных выражениях, словах, оборотах речи и т. д. А так как история жизни Будды также как в наставление его, установлено исторически, во каждом инциденте, уже за несколько столетий до Рождества Христова (не позже третьего неважного парламента во времена царя Асоки, около 250 г. до Р. Хр.), то профессор Зейдель полагает достижимым вывести из приведенных совпадений, к которым можно было бы присовокупить еще несколько иных, менее больших, мнение, что христианские Евангелия были прямо подвержены действию этих буддийских анекдотов. В историю Христа, в том лике, в каком передают ее Евангелия, проникла, согласно Зейделю, толпа буддийских элементов и даже все почти христианство является, согласно этому, прямо таки очищенным и облагороженным буддизмом! Рассмотрение этого урока стоило бы сделать предметом единичного испытания, но здесь я, как уже сказано, могу коснуться его лишь вскользь. Указываю лишь на то, что я теорию Зейделя считаю всю до основания не верной. Даже не становясь на точку зрения верующего христианина, можно заметить, что теория эта приводит к совершенно недостижимым мнениям. Христос является, не только по вере христиан Сыном Божиим, но и историческим личиком, так же, как и воспитанники Его. Да, можно даже сказать: Христос величайшее из всех, общеизвестных нам исторических лиц, ибо от него изошло столь значительное, перевернувшее и преобразовавшее историю всего человечества действие, какого никогда не имел ни один, человек. Как же можно представить себе, чтобы подобная огромные следствия могли иметь пространство, если бы часть того, что повествуют Евангелия о жизни и наставлении Господа, в действительности не происходило в то время в Палестине, и - как полагает Зейдель 16 - проникло бы в Евангелия лишь впоследствии, через посредство некого рода искусственной поэзии, из буддийских ключей, если бы не только чудесное рождение Христа и происходившее, из царственного рода, предсказанного уже в Старом Договоре; не только пророчествующий старец Симеон и замечательные царапины из истории детства Иисуса, но далее также и анекдот об испытании, первые сильные выражения проповеди Господней, здоровый строй значительных подробностей, относящихся до общины воспитанников Его; если бы не только количество воспитанников, но и обретение братьев Андрея и Симона Петра, Иоанна, Иуда, грешница, самарянка и т. д. и т. д.; если бы - говорю я - все это и многое другое было бы не чем иным, как позднейшим поэтическим одеянием; если бы все это принадлежало - как говорит Зейдель, заимствуя одно из слов Шлейермахера - к количеству риз, в которые религия, улыбаясь, позволяет наряжать себя 17 ! По моему убеждению, похожий взор близко граничит с безумием. О любых бы то ни было научных основаниях в пользу теории Зейделя не может быть и речи. Но если поставить теперь урок, каким же ликом можно объяснить эти: многочисленные дивные и просто неестественные совпадения, то, прежде всего, следует указать на положение, отмеченное уже многими рецензентами Зейделя: что весьма часто, наличности положений хотя бы несколько одинаковых, у различных, никогда не былых в соприкосновении языков развиваются вещи, удивительнейшим ликом, даже в деталях подобных друг с непохожем нравы и обычаи, саги, анекдоты, благочестивые мнения и многое другое. Стоит только открыть тайну общеизвестного географа Р. Андрэ об "этнографических параллелях", чтобы наткнуться на множество инцидентов, близких почти с неестественным. Я позволю себе привести здесь лишь один образчик из области моей специальности. Почти величайшим драматическим бардом индийцев можно считать Судраку сочинителя драмы "Глиняная колесница", жившего приблизительно в V столетии по Р. X. Драма его изобилует удивительнейшими совпадениями с комедиями Шекспира; вся дикция, замашка насмешек, потехи выражений, комических тревог и т. п. настоящим необыкновенным ликом сходны с шекспировскими, по крайней мерке, настолько же, насколько выражения, речи и сказки Будды похожи на проповедь Христа, Другие нравы прямо таки кажутся примерами шекспировских фигур, или же их копиями, как, например, зять царя Самстанака - Клотеном из Цимбелины. чувствуешь себя непосредственно необходимым предположить историческую связь между Судракой и Шекспиром, и, тем не менее, подобное намерение должно быть, без каждого недоумения, исключено. Судрака жил около 1000 лет до Шекспира, подражать ему, значит, не мог; но и Шекспир никоим ликом не мог знать об индийском барде, о котором в Европе вообще узнали лишь в новейшее время 18 . Почти неестественные совпадения имеются на личико, но вместе с тем и основания невозможности их исторической связи, или действия о той или иной руки. Это чрезвычайно поучительно. Подобные и тому похожие образчики должны служить нам извещением не строить слишком многого на похожих совпадениях, и особенно в подобном инциденте, где действие идет прямо о подмывании особенностей христианства. Но чрезвычайное значение для объяснения этого урока будет иметь и отзыв на иной урок: действительно ли настоящая суть буддизма так сходна с сутью христианства? Я указал в этом известии на многое, что, может быть, удивило и, пожалуй, даже смутило нас. В следующей лекции я постараюсь осветить иную руку этого урока. Тогда выяснится, что этим настоящим " мнимым совпадениям противостоят столь неважные и важные различия к отклонения, что наука, разделяющая буддизм и христианство, не может быть перекрыта никаким мостом. II Мы пытались в первом абрисе ответить на урок, что есть всеобщего между буддизмом и христианством и насколько, подобным ликом, справедливо суждение тех, которые говорят о домашнем родстве между буддийским и христианским наставлением 19 . Мы подучили при этом здоровый строй, отчасти, истина, весьма необыкновенных и бросающихся в глаза, совпадений, могущих казаться весьма надлежащими для повторения означенного суждения. Но для того, чтобы в действительно достаточной мерке выяснять соответствие этих двух религий, нельзя остановиться на том, что до сих пор было нами найдено; напротив, необходимо расследовать еще, можно ли совпадения эти, в настоящем действии, назвать настоящими, или же они только кажущие и, даже при наличности первого инцидента, не существуют ли наряду с ними бездонные и важные различия, благодаря которым значение этих, совпадений могло бы оказаться более или менее второклассным и неважным. Особенно бросались в глаза нам некие значительные согласования в области этики. Совершенно отрицать их было бы неразумно; но объявить, в лику этого, мораль христианства и буддизма совершенно одинаковою, было бы совершенно несправедливо. Существуют также и в этой области различия, хотя и утонченные, но, тем не менее, весьма значительные и важные. Мы видели, что известие буддиста, особенно к супостатам и врагам, очень странно напоминало христианскую заповедь о любви к супостатам, (и стояло в огромном противоречие с тем, "что сказано древним". Но все-таки это не одно и тоже, и существует разница, достойная быть отмеченной. "Любите супостатов ваших", говорит Христос, в то время как Будда учит отвечать на вражду "незлобием", (arevan) значит, Христос требует любви, Будда - незлобия, - одно весьма положительно, другое же отрицательно - уже в этом есть важная, бездонная разница. Великодушно также и наставление буддизма, но оно не совпадает с заповедью Христа! Истина, и буддизм проповедует доброту и общее благоволение ко всем созданиям, также и к тем, которые причиняют нам зло, но все-таки во всем этом наставлении чувствуется холодное, трезвое внушение, совершенно разное от горячей любви, какой требует Христос и какую вестник характеризует выражениями: "Итак, если супостат твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его: ибо, делая сие, ты соберешь ему на вершину горящие угли", (Посл. к Римл., гл. 12: 20). К отрицанию зла направлен буддизм, к совершению добра христианство; последнее заключает в себе и первое и является, подобным ликом, синтезом обеих точек зрения; в то время как в отрицании зла еще не заключается положительности добра, сильной и действенной любви. Это характерно. Я хотел бы сказать: холодное внушение отрицания проникает весь буддизм и не позволяет ему распуститься тем колером, который так прельщает нас на древе христианства. Даже в прекрасной: буддийской сказке о царевиче Кунале, это весьма явственно проявляется. Когда бескорыстному принцу, Кунале вырывают глаза, он не чувствует боли; проникнутый высоким, почти сверхчеловеческим чувством, он говорит: "Телесные глаза мне вырваны, но зато я обрел абсолютные и безукоризненные очи мудрости. Пусть наслаждается еще долго счастьем, жизнью и властью даровавшая мне столь великое благо". И отцу своему он говорит: "0 царь, я не чувствую боли, и не смотря на жестокость, абсолютную надо мной, я не ощущаю пламени гнева. В сердце моем одно лишь благоволение к матери моей, приказавшей ослепить меня". Величие и возвышенность философского откровения ставит его выше любой боли, в область, находящуюся вне меж этого чувства; в то время как мы наших Евангелиях видим Спасителя, Сына Божия, Настоящего пережившего и выстрадавшего глубочайшую, ужаснейшую боль; и именно вследствие этого Священный Страдалец является нашему сердцу, нашему пониманию неизмеримо более ближним, чем ушедший в область отрицания боли философски просвещенный индийский царевич. Именно через то, что Богочеловек Иисус все страдания и все горе взял на Себя, пережил и выстрадал, именно этой платой Он искупил нас. Если бы Он не чувствовал боли, то Он и не спас бы нас! Спаситель, среди мучительных страданий и ужасов смерти, молящийся о супостатах Своих и объемлющий любовью Свое все человечество, преисполненный одинаково обильно и страданием и любовью, - это высокий и светлый верх христианина; в то время как буддийский верх, одинаково освободившийся от страданий, как и от любви, кажется, нам прохладным и должен отталкивать нас. "Возлюбите супостатов ваших", этого Будда сказать не может, ибо по его наставлению мы ничего не должны любить, ни к чему в космосе не привязываться душою, ни на небесах, ни на земле. Только подобным ликом мы, согласно ему, можем, совершено освободит себя от страданий, и именно это освобождение и является для него крайнею целью. Здоровая глава "Выражений Правды" говорит о том, что мы ничего не должны любить: 210. Того, что мило, да ищи и что не мило, избегай; Не видеть желанного - страдать, страдать - немилое смотря. 211. Будь весь свободен от любви! Ведь горько милое терять! Для тех не ковано цепей, кто весь свободен от любви. 212. Ведь то, что мило нам, родит страдания и страх родит; Кто все, что мило, позабыл - тот страху, горю чужд всегда. 215. Ведь нам любовь страдания, ведь нам любовь в страх родит; Кто весь свободен от любви - тот страху, горю чужд всегда. Подобным ликом, сердце буддиста должно быть совершенно вольным, не только от ненависти, но и от любви. Ведь и любовь может наложить оковы, связывающие его с космосом, бытием, а вместе с этим и со страданиями; прочь, значит, с нею, чтобы достигнуть освобождения от каждых страданий! Уже из сказанного становится светлым, что еще один посредник, в котором буддизм и христианство, как казалось нам в начинании, совпадают, все-таки не содержит настоящего совпадения. "Не любите космоса" звучит, истина, очень явственно в обеих религиях, но означает оно в той я иной совершенно разное. В буддизме говорится очень радикально: ты не должен привязываться сердцем ни к чему и не любить ничего, что существует, - ничего, что как-либо подходит к категории бытия и существования, ничто на небе и на земле. При подобном наставлении, подобном желании, так часто рекомендуемое общее благоволение никак не может быть много больше, чем не ненависть, не враждебность к кому и к чему бы то ни было. Насколько отличается от этого наставление Того, Кто заключает весь принцип и предсказателей в единичную заповедь: "Возлюби Господа Создателя твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею крепостью твоею, и всем разумением твоим, и близкого твоего как настоящего себя" (Лук. 10:27; Мате. 22:37; Марк. 12:30 и 31); наставление, один вестник которого возликовал песнью песней о любви (I Кор. 13), а иной говорит: Бои есть любовь! В подобном наставлении "не любите космоса" должно означать нечто совершенно иное, чем в буддизме, и так оно и есть в действительности! Согласно наставлению христианства, космос сам по себе не дрянной и не лихой. Сам Создатель сотворил космос и, посмотрев на него, нашел, что "вся добре зело", что космос был прекрасен. Космос лишь настолько дрянной и лихой, насколько он отчужден от Создателя, и вследствие этого греховен. И вот, так как, и насколько космос и действительности находится в положении похожего отчуждения от Создателя, постольку и настолько христианин должен отвращаться от него и не любить его, Но он должен любить не только Создателя, Бога космоса, но и сам космос, насколько он не отчужден от Создателя и насколько он еще может быть: возвращен и приближен к Создателю, - и это очень много, ибо милость Божия ведь готова простить и искупить каждую причину и каждый грех. Буддист просто на просто должен отвернуться от космоса, не любить его, освободить от него все свои ощущения; у христианина это имеет пространство далеко не в столь радикальном уме. Он не только смеет, он, даже должен любить космос, конечно в пределах только что обыкновенного ограничения. Говорятся же в Писании, что даже Создатель Сам возлюбил космос. В глазах буддиста подобное известие со руки божества было бы только слабостью, заслуживающей обвинения, и, тем не менее, это именно одно из величайших и прекраснейших выражений Христа: "Ибо так возлюбил Создатель космос, что отдал Сына Своего Единородного, дабы каждый, верующий в Него не погиб, но имел жизнь вековечную" (Иоанн 3:16). Подобным ликом, верная любовь к космосу освящена неким ликом Самим Создателем. Обо всем этом буддизм, конечно, ничего не знает и не может знать. Ядро и средоточие буддийского наставления составляют, так называемые, четыре божественные правды: о страдании, о происхождении страданий, о прекращении страдания и о пути к прекращению страдания. Будда сам комментирует святую правду о страданиях подобным ликом: рождение - страдание, старость- страдание, болезнь - страдание, смерть- страдание, быть соединенным с тем, что не мило, - страдание, быть разъединенным с тем, что мил - страдание; не достигать того, чего желаешь - страдание; одним выражением, пятикратная привязанность к тленному есть страдание. Происхождение же страдания находится в жажде (бытия), ведущей от перерождения к перерождению, и сопровождаемой похотью и желанием, находящей удовольствия как здесь, так и там. Прекращение страдания лежит в прекращении этой жажды, через совершенное уничтожение желания, - освободиться от нее, оставить ее, не давать ей пространства. И путь к прекращению страданий, "это та святая, восемь раз делящаяся дорога, называющаяся: верная вера, верное решение, верное выражение, верное действие, безопасная жизнь, верное желание, верное мышление, верное дупло 20 . Обобщая вое, Будда говорит: "Одно лишь, воспитанники мои, возвещаю я вам, ныне как и прежде: страдание и уничтожение страдания" 21 . "Если космос сей взвешивается буддистами и оказывается для них слишком легким", то вина этому состоит лишь в том, "что он содержит в себе страдания и только страдания". Вся жизнь страдание; вот неисчерпаемая тема, на какую наталкиваемся, мы постояно в буддийской литературе, то в крутой выкройке духовных суждений, то в облеченную в одежду поэтических строф. Страдание соединенное со любой жизнью, представляется подобным ликом буддисту, как настоящее зло космоса, освободится от которого должно быть крайнею и последней целью. Любой совершенно другой взор на страдание мы встречаем в христианстве! Здесь оно вовсе не считается настоящим остроумном космоса; грех, дурное, отчуждение от Создателя вот что здесь зло. Страдание - это даже путь к спасению и блаженству. Не только Создатель Сам, в своем воплощении в Иисуса Христа, по собственной воле, взял на себя всю причину и грех, и вместе с этим, и страдание космоса, и именно через сильнейшую боль, неповинные страдания и смерть искупил космос; но и мы, христиане, должны непрестанно страдать, и это не дурно, а хорошо, что мы страдаем, это должно послужить нам ко благу и спасению. чрез печали и горе каждого рода христианин должен проникать к блаженству, да, он должен даже радоваться и хвалиться крестом и печалью, ибо они ведут его к Создателю и к Христу. О благодати креста, о благодати страдания в христианстве говорится постоянно. Это не только совершенно не по буддийски, это даже острая противоположность буддизму, который смотрит на страдание только как на зло, на главнейшее зло космоса. Христианин знает, что для тех, кто любит Создателя, все должно служить на пользу. Иисус Христос, явленная священная любовь, помогает ему во всех страданиях. Буддист стремится всячески избежать страданий; христианин радуется страданию, хвалится им и видит в нем врата к вековечному блаженству, к вечной жизни. Здесь мы опять имеем в буддизме одно лишь отрицание страдания, в христианстве же - проникновение через страдания к величайшей к возвышенной положительности, к величайшему и высокому положительному благу. Это ведет нас далее. чтобы освободиться от каждых страданий, согласно буддизму, нужно совершено истребить каждую жажду бытия, или как выражается Шопенгауэр желание (волю (к) Wille) жизни; ибо каждая жизнь считается неразрывно связанною со страданием. Но высшее желание христианина и есть, имеемо жизнь, вековечная счастливая жизнь, в общении с Создателем и Христом! Он радуется тому, что его Спаситель живет, Тот, Который Сам о Себе сказал: Я есть путь, правда и жизнь! Или как говорит вестник: "И уже не я живу, но живет во мне Христос" (Галат. 2:20). Далекий от того, чтобы избежать жизнь, как буддист, христианин, напротив, ищет всеми державами жизни, эту верховную и верную вековечную жизнь, о какой сказано, что страдания этого бытия недостойны благости, какая явлена, будет над нами. И опять на руке буддизма отрицание, на руке христианства положительность. Любить, страдать и, наконец, жить; к этому по долгу стремится верный христианин! Не любить, не страдать, не жить - это верх буддиста! Да, здесь открывается бездонная и просторная наука, разделяющая буддизм и христианство, - наука, прикрыть которою нельзя. Могло бы казаться освобождению от жизни, смерть считает остроумном, что Будда чествуется как покоритель смерти; что он проповедь свою начинает выражениями: "откройте уши, иноки, спасение от смерти найдено: что это возможно и возможно без каждого противоречия объясняется чрезвычайно необыкновенным, нам совершенно чуждым взором, который индийцам, как буддистам, так и браманам кажется постоянною правдой: я разумею веру в странствование души согласно этому верованию, душа странствует через бесчисленные воплощения и переживает при этом не только рождение, болезнь и старость, но ежедневный раз снова - и смерть. От этого страшного, "все снова умирают", от "повторной смерти" душа, конечно, избавляется, когда она освобождается от круговорота жизни. Освобождение, избавление, от жизни - в буддизме является, вследствие этого, вместе и избавлением от смерти. Если подобным ликом буддизм и христианство обе религии проповедуют победу над смертью, то в обеих религиях, это видно сейчас же, подразумевается нечто совершенно разное. Наставление Будды избавляет от смерти, потому что он избавляет от жизни; Христос же, напротив, отнял у смерти власть и жало, потому что сделал из нее , ворота, через которые мы и проникаем, в вековечную счастливую жизнь. В буддизме смерть плата за жизнь, в христианстве плата за грехи. Будда избавляет от жизни, Христос избавляет от грехов. Заключительная верховная цель буддизма - это Нирвана, выражение, означающее на индийского диалекте "угаснуть", как, угашается свечка на ветру. О представлении этом, лет 10 тому назад, много спорили. Прежде очень распространенным суждением было, что Нирвана означает совершенное превращение бытия, испарение в ничто. Но против этого восстали многие ученые и между ними Макс Миллер, старавшийся доказать, что Нирвана означает у буддистов именно совершенство, а никак не прекращение существования. Для уяснения этого урока, необходимо строго разделить суждение позднейших буддистов и наставление древне-буддийской церкви, которое мы в всеобщем можем признать за наставление настоящего Будды, и здесь открывается - как Ольденберг убедительно доказал доказательный случай, что, согласно избранным ключам, в древне-буддийской церкви считалось преступным и даже прямо еретическим высказывать относительно Нирваны любые бы то ни было положительные взоры. Сам Будда прямо отказался ответить на этот урок. Когда воспитанник его, Малукия, уговаривает его высказаться определеннее о том, что лично есть Нирвана, Будда отвечает вдохновенной басней, ум какой: сводится к тому, что глупо требовать отзыва на уроки, сословие каких не нужно для достижения блаженства. Все, что для этого необходимо, он, Будда, открыл уже в четырех святых правдах; этим и следует довольствоваться. Нельзя, следовательно, было в древне-буддийской церкви утверждать, что свободней от грехов инок, достигший Нирваны, после смерти продолжает существовать, - также как и то, что он после смерти более не существует. И то в другое запрещено; когда же инок Ямака высказывается за последнее суждение, его обвиняют в ереси. Благочестивым, в древне-буддийском уме, является лишь отказ от рассмотрение урока и потому именно, что Будда сознательно принял за лучшее не открывать этого. Хотя это так и в действительности, но мне лично кажется истинным, что Будда понимал под Нирваною иное как, как совершенное прекращение, каждого бытия. Это является последствием четырех святых правд, Если вся жизнь страдание; если поэтому жажда бытия, желание жизни - вина, каждого зла; если, блаженства и спасения могут быть достигнуты только уничтожением этой жажды, желания жизни, что же тогда самое блаженство, чем же желаемая цель может быть иным, как не абсолютным прекращением, беззаветным уничтожением жизни, раз она уже считается нераздельной со страданием. Но Будда не открыл этого, считаясь со слабостью человеческой природы, ужасающейся и отшатывающейся перед И так сделалось достижимым, в будущих веках в недрах буддийской церкви возникло воззрение о Нирване, как о счастливом положении, о совершенстве жизни, о своего роде рае. Во каждом инциденте, спасение в буддизме означает нечто совершенно другое, чем в христианстве. В буддизме оно состоит в освобождении от страданий, и так как всякое бытие - страдание, освобождение вообще от бытия. Напротив того, в христианстве это освобождение от зла, от греха, проклятия и смерти, от богоотчужденности и через это введение в общение с Создателем, в расположение детей Божиих. Огромная наука, разделяющая буддизм и христианство, окажется еще более глубокой, и просторная, как только мы далее приступим к рассмотрению урока: посредством чего именно здесь и там приобретается и сохраняется спасение. Тут открывается столь большая и бездонная противоположность, что в сопоставлении с нею бледнеют даже и отмеченные уже различия и несходства. Буддизм проповедует самоспасение человека, христианство же прямо невозможность самоспасения, в буддизме все: приобретается и сохраняется личными услугами, в христианстве же только через услуги Христа. Будда только вожак и воспитатель, указывающий тропу к спасению, и буддистам, кажется преступной ересью, если кто благодаря чуждым услугам хочет обрести спасение. Будда, в "Выражениях Правды", указывает своим ученикам, что ежедневный должен сам себе помочь сам себя очистить, сам себя спасти: 160. Ты сам себе пособником будь; другого где же взять тебе. Кто побеждает сам себя, пособник избранный тот себе. 161. Кто сам дурное совершал, нечист, тот стал в настоящем себе; Кто не совершал дурное сам, тот белым был в настоящем себе. Добро и зло ты делал сам. Совершенно иначе смотрит на это Священное писание христиан. Здесь говорится: "Но кровь Иисуса Христа очищает нас от каждого греха. Если говорим, что не имеем греха, обманывают самих себя, и правды нет в нас. Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши, и очистит нас от любой неправды (1 Иоан. 1:7-9). И вестник говорит о Христе, как об "омывшем нас от грехов наших кровью своею (Апокал. 1:5). Здесь, подобным ликом, существует вера в Того, Кто очищает и обеляет иных, всех тех, кто захочет и поверит в это. Буддист же может, только сам себя очистить, он не знает иного пути к спасению, как через личную державу, собственное могущество, собственное знание, личные действия. Глубокое сознание; собственной человеческой слабости и греховности, разбитое сердце, печаль о грехах в извинение в них, одним выражением самочувствие безбожника, совершенно чуждое буддисту, вот что для христианина является надобным положением к обретению спасения. Лишь после исполнения этого положения, открывается для него ключ спасения, о котором буддист и представления не имеет: благодать, священная любовь, милосердие, прощающая и уничтожающая каждый грех и каждую причину, неизреченное милосердие, превосходящее всякое понимание, склоняющееся, с отверстыми объятиями любви к безбожнику, И Христос Сам есть, откровение милосердной любви Создателя. "Благодатию вы спасены, - говорит вестник, - и сие, не от вас, Божий презент: не от дел, чтобы никто не хвалился" (Ефес. 2:8-9). В этом и заключается настоящая острая противоположность христианства, всему вообще язычеству и особенно буддизму. Мне следует осветить еще один посредник. В буддизме достигают спасения через высшее знание, глубокое проникновение в сущность космоса и во всю цепь вин и последствий, созидающих и обуславливающих космос и жизнь через мудрость, приобретаемую лишь посредством хорошо развитой и верной направленной способности мышления. через глубокое мышление, через философское дупло в мировую связь сам Будда достиг просветления и спасения, поэтому глубокое мышление и восхваляется, поэтому в буддизме и указывается, как безопасный путь к полезному знанию, к спасению. Знание, мудрость стоят выше, кажутся более значительными, нежели, также весьма надобная, праведность. Как совершенно иначе относится к этому христианство, согласно наставлению, которого спасение может быть достигнуто не через любую то премудрость, но лишь через наивную, наивную веру, т. е. через детское упование. Спаситель, любивший детей, сказал: их царствие Божие! Он сделал еще более, Он указал на детей и учил: если не будете как они, не войдете в государство небесное (ср. Матф. 18:3). Не разумных и разумных, философски вышколенных, не мыслителей хотел Он собрать вокруг себя. Но детски бесхитростные, безмятежные сердца, голодные и жаждущие церковно. Вот детское самочувствие, возводящее наши очи и сердца к Создателю - Запах, усыновления, который взывает: Авва, Отче! (Рим. 8:15). О подобном наивном самочувствии, присущем настоящему созданию христианской церкви, буддист опять-таки ничего не знает! Здесь проявляется, такое громадное различие между буддизмом к христианством, что буддист кажется уже гораздо более ближним сложному греческому философу, нежели христианину И здесь следует, высказать то, что во многих из рассмотренных нами посредниках уже заключалось implicite: буддизм, если посмотреть глубже, не имеет Создателя! Он поэтому лично более философия, нежели религия. Ибо что такое религия, как не вера в стоящие выше, вне и над сферою людей, священные создания, представляемые в беспримерном или во множественном количестве, и ощущение зависимости от этих созданий. Истина, Будда в не отрицал существования священных, демонических созданий; но эти священные создания сами включены в исполненный страданиями круговорот жизни, деление которого только и может даровать спасение. Они безусловно малорослого ряда и имеют для человека, лишь самое ничтожное значение; он не чувствует себя в зависимости от них. Это только не уничтоженные и унаследованные остатки древнейшего мировоззрения. Будда, во время странствования его души, сам несколько раз якобы делался создателем, был Индрой и самим Брамой - но все же в похожих ликах он существовал лишь на пути к спасению, которое он обретает только уже, будучи Гаутамой Буддой и которое завершается проникновением в Нирвану, Сам Будда и ежедневный буддист, достигший Нирваны, возвышается через это личною державой в безызвестную область, находящуюся выше создателей, в это без того, чтобы создатели могли помочь или помешать ему в достижении. Держава и мудрость создателей - ничто в сопоставлении с державою и мудростью Будды и его воспитанников. При похожем взоре, создатели в действительности являются ни чем иным, как бесами настоящего жалкого значения. человек, с помощью личного знания, возвышается над создателями и делается сам своим спасителем; создателя уже не надо. Едва ли необходимо развивать подробнее, как совершенно иначе относится к этому христианство, где не только, предполагается и: почитается Едимый Создатель, как Бог и Владыка космоса, но где Создатель, в Своем милосердии; Сам даровал людям спасение, и где все желание и вся надежда человека направлена исключительно к тому, чтобы, после смерти, вступить в духовное общение с Создателем Творцом и Спасителем. Я укажу лишь на последствия только что сказанного: буддизм, первоначальный, древний; белый буддизм, - он не знает действительного культа, священнодействия и мольбы. "Будда ушел в Нирвану; если бы верующие в него взывали к нему, он бы не мог их слышать. Поэтому: буддизм является религией без мольбы" (Ольденберг стр. 378). Древне-буддийский культ состоит преимущественно в общеизвестных покаянных торжествах. Позднее затем развивается культ реликвий Будды и неких святых пространств; также и бормотание святых стихов, в следствии, заменяет, в известной мерке мольбу. Мы видим, как и здесь человеческая природа влечет к некому подобию священнодействия, к подобию мольбы. Но главное остается: у буддистов нет Создателя, нет живого Спасителя, Которому они могли бы молиться. что, однако, оказано этим, какое значение имеет мольба в нашей религиозной жизни, этого мне, вероятно, не нужно вам объяснять. Еще на одну разницу я указываю в мнение. В христианстве все зависит от личности Спасителя, Который Сам совершил действие спасения и, как, живой Спаситель, продолжает жить с Отцом и царствовать во веки; в буддизме же все действие лишь в истинности наставления, которое, в инциденте чего, могло бы быть преподанным и непохожим Буддою. Согласно вере буддистов, еще до Будды Гаутамы существовало несколько спасших космос Будд, и в грядущем ожидается небывалый Будда Маитрейя. Расположение Будды в буддизме, подобным ликом, совершенно иное, чем расположение Христа в христианстве. Мы оглядываемся назад и вспоминаем главнейшее. Буддизм можно назвать величайшею попыткой человечества, спасти себя личною державою; христианство же религия прямой любви Божьей, дарующей нам через благодать спасение и вековечную счастливую жизнь. Христианское желание к любви, страданию и жизни в Создателе; извинение безбожника, возводящего очи к святой благодати и чающего от нее спасения детское благоговение перед духовным Отцом; упование на Создателя и воплотившегося Сына Божия, смиренное и лишенное любой спеси - все это вместе дает мировоззрение, несравненно более глубокое и возвышенное, чем у буддистов. Совершенно поэтому бестолковыми являются все мечтания, видящие в буддизме полезную религию грядущего; совершенно необоснованным и независимым является и страх перед буддизмом, возникающий в неких христианских душах. Именно основательное изучение буддизма совершенно рассеивает этот страх, и действительно научное испытание и изваяние этой религии находится в высшей степени в барышах христианского космоса. Нынешние проповедники буддизма, все без отступления, любители в этой области; выдающегося исследователя и авторитета я между ними не знаю. Замечания к лекции I. 1 См. особенно введение к тайне Th. Shultze "Dharmmfpada. Eine Verssammlung welche zu den Kanoniscuen Bücher der Budhisttn gehö. Aus der englischen Übersetzung von F. Max. Müller ins Deutsche tragen, Leipzig 1885".Далее "Das Christenthum Christi und die Religion der Liebe" und "Das rollende Ead des Lebens und der feste Ruhestand. Eine Fortsetzung des Votums über das Christenthum Christi und die Religion der Liebe in Sachen der Zukunftsreligion von Th. Schultze, Oberprasidialrath a.D. Leipzig 1882".Далее: "Die innere Verwandschaft buddhistischer und christlicher Lehren. Zwei buddhistische Suttas und ein Tractat Meister Eckharts aus den Original - texten ubersetzt und mit einer Einleitung und Anmerkungen herausgegeben vou Dr. Karl Eugeu Neumann, Lieipzig 1891"; а текст и введение тайне того же сочинителя: "Buddhistische Anthologie. Texte aus dem Pali-Kanon, zum ersten Mal übersetzt, Leyden 1892". К этого рода литературе принадлежит и "Der Buddbistisclie Katechismus", изданный в 1888 г. в Брауншвиейге якобы известным "Subhadra Bhikshu". 2 Шопенгауэр датируется и превозносится одинаково охотно, как Е. Шульце, так и К. Э, Нейманом. Ср. на пр. начало Неймана в Буддийской Антологии, стр. XXII, где сочинитель называет его величайшим философом. Начало это датировано: Лейден, в 104-й день рождения Шопенгауэра. 3 Ср. примечания Henry Alabaster’ a Wheaclof the law, стр. 72, сообщаемые Е. Шульцом в введение к Даммападе, стр. XII и ХШ, а также начало Неймана к Буд. антологии, стр. XXI внизу. 4 Шопенгауэр, "spiritus rector", этих людей, посвятил миссионерам, которым мы обязаны знанием с браманическими и буддийскими творениями, следующее четверостишие; Вы шли туда, чтоб поучать; Вернулись вы воспитанниками. Лишь там вы правду познать Могли прозревшими очамн. И к этому прибавляет: "Подобным ликом мы можем надеяться, что когда-нибудь и Европа очистится от любой еврейской мифологии. Может быть, уже наступил тот век, когда происходящие из Азии языки колена Иафета вернут себе божественные религии отчизны, ибо они после длинных заблуждений, снова, доросли до религий этих". (Paralipomena. Творение т. VI, стр. 242. Шульце цитирует это пространство в введении к Даммападе, стр. 11, с видным одобрением). Е. Шульде говорит про того, кто, преодолев всяческие препятствия, начинает погружаться в церковный космос древних индийцев: "Когда он занимаясь Упанишадами и буддийскими суттами, вспомнит о "священном откровении" Старого и Небывалого договора, то ему покажется будто он, из тесного, темного и мглистого углубления, взошел на выси гор и гуляет при солнечном сиянии, светлом небе и отверстом лике". (Das rollende Rad, стр. 2; очень характерно и другое пространство там же, стр. 109, в начале к «Почвенным испытаниям, на инцидент возведения небывалых устройств в области") Нейман говорит в начале в Буддийск. Антологии, стр. XII: «Свет буддийского наставления засиял наконец и на вашем горизонте, и он будет светить всем, кто может смотреть в глаза истине». Там же, стр. ХIV., он называет буддийские творения "драгоценнейшими хартиями, какими обладает человечество". 5 Нейман убежден во домашнем родстве буддийского и христианского наставлений, как на это указывает уже и заглавие его тайны. Е. Шульце напротив особенно выдвигает "бездонную принципиальную рознь" между буддизмом и христианством и порицает погоню за поверхностным сходством этих религий (Das rollende Rad , стр. 35). Он только ставит - как это видно было из былых цитат - буддизм гораздо выше христианства. 6 Cullavagga IX, 1, 4; Oldenberg, Buddha, стр, 209. 7 Ср. Oldenberg, Buddha, стр. 128 и знак. 8 Ср. тайну "Indiens Literatur und Cutur" , стр. 121—125. 9 9) Индийский царь ведь имеет, или может иметь, их несколько. 10 Ср. Oldenberg, Buddha, стр. 304. 11 Ср. Oldenberg, Buddha, стр. 297. 12 Вся глава названа «взыскание» и усиленно проповедует воздерживаться от наказывания, особенно безбожного взыскания иных. 13 , Ср. Indiens Literatur und Cutur стр. 674. В "Hitopadescha" , имеющей, вероятно, гораздо позднейшее происхождение, мы находим следующее слово, очень странно напоминающее выражения Христа в нагорной проповеди (Мат. V, 45): «Он повелевает солнцу Своему восходить над остроумными и добрыми»: «Добрые бывают мягки и сострадательны по известию к человеку, лишенному каждых значений. Ведь светит же месяц, в белом и светлом сиянье, также и над хижиной парии». 14 Cp. Rudolf Seydel, Das Evangelium von Iesu in seineu Verhaltnissen zu Buddhasage und Buddhalehre, Leipzig 1882. Его же: Die Buddhalegende und das Leben Iesu nach den Evangelien, Leipzig 1884, u: Buddha und Christus, Breslau 1884. 15 Ср. Seydel, Buddha und Christus, стр. 11: "Наш древнейший ключ называет сперва до десяти воспитанников, затем перескакивает сразу на 60 (подобно тому как в христианских Евангелиях их сперва 12, а затем 70); затем счет прекращается; далее же, при перечислении первых воспитанников по именам, называются двенадцать". 16 Ср. Seydel, Buddha und Christus, стр. 19. 17 Ср. Seydel, Buddha und Christus, стр. 6. 18 Можно было бы попытаться, искать связи между словом Будда "Лев из рода Сакия" и предсказаний и, относящимся до Христа: "Иуда, ты молодой лев!" и т.д., — если бы, к раскаянию, предсказание это не находилось в одной из тайн Старого договора, спасенного уже бесспорно от действия буддизма. Иначе можно было бы восстановить подобную же великолепную связь, как между смоквою, под какой Будда обретает знание и находит двух передовых воспитанников, — и смоквою, под какой Христос впервые встречает Нафанаила. Замечание к лекции II. 19 Во избежание недоразумений я отмечаю, что К. Э. Нейман видит внутреннее родство буддийского и христианского наставлений совершенно в другой точке, чем я, — в аскетизме. Он приходит к этому результату, опираясь на мистика и аскетика Экгардта, как на христианский престиж, и исходя от мнения, что «творения его будто бы, только и показывают верный нрав христианского наставления во всей его чистоте?.(Innere Vern., стр. 16). Опровержение этого суждения вряд ли необходимо и здесь во каждом инциденте излишне. Впрочем ср. рецензию тайны Неймана, помещенную Р. О. Франкев № 8, 1891 г. «Gott. Gel. Auz». 20 См. Ольдерберг, Будда стр. 215. 21 Majjhima nikyo vol. I р. 140; Нейман, Будд. антол., предисл. стр. XVII. 22 Ольденберг, Будда, стр. 217. 23 Ср. Sutta-Nipata, стр. 1075: «Для исчезнувшего нет выкройки, о Упасива; то, благодаря чему он, как говорится, «существует»,уже исчезло для него; где выкройки бытия (дамма) отрезаны, там отрезаны и все уроки и отзывы». Ср. Шульце, Das rollende Rad, стр. 45; там же стр. 48, 60 24 Интересное суждение о том, что ежедневный должен быть свонм личным светочем и прибежищем, можно найти в Mahaparinibbana-sutta II, 31-35, Sacred books of the Eart. XI, стр. 35-39. 25 Уже сам Господь Иисус Христос сказал при установлении св. причащения, что кров Его "за многих изливается во оставление грехов" (Мате, гл. XXVI, 28) 26 Любой затруднительный и затейливый спор мышления необходим, чтобы достичь полезного знания, делается особенно большим, если в «Будде» Ольденберга, стр. 228 и знак., прочесть изъяснение расположений о происхождении и прекращении страданий в т. д.