Писатели-юмористы в СССР почти все были с техническим образованием. У Михаила Мишина оно даже электротехническое. А свои писательские “университеты” он проходил в изданиях родного Ленинграда, “аспирантуру” — у Аркадия Райкина, звание профессора смеха защитил на эстраде. В последние годы Михаил Мишин занимается переводами драматургических произведений. Пьесы “№13” и “Слишком женатый таксист”, перевод которых сделал Мишин, стали настоящими хитами в Москве и Киеве. А придуманное им слово “одобрям-с” прочно вошло в наш обиход. О себе Мишин рассказывает неохотно, говорит, “лучше спросить у других”. Тем не менее корреспонденту БИЗНЕСа удалось выведать у знаменитого сатирика, как он стал сатириком и драматургом…
|
ДОСЬЕ БИЗНЕСа |
|
 Михаил Мишин, писатель-сатирик, сценарист, переводчик
- Родился: 2 апреля 1947 г. в г.Ташкенте.
- Образование: Ленинградский политехнический институт (1972 г.).
- Карьера: в 1977 г. стал членом Союза писателей СССР. Автор сценариев фильмов “Вольный ветер”, “Сильва”, “Московские каникулы”, “Исключения без правил”, “Дети понедельника”
и др. Написал 10 книг.
- Награды: лауреат премий “Золотой Остап” и “Двенадцать стульев”.
- Семейное положение: женат на актрисе Татьяне Догилевой, есть сын от первого брака и дочь от нынешнего.
|
— Когда вы отважились напечатать свой первый опус? — Сейчас к этим пробам пера нельзя относиться серьезно. Внутренняя тяга к юмору, конечно, имелась: я любил что-то придумывать, а поскольку папа был журналистом, то он замечал мои склонности и побуждал к сочинительству. И я потихонечку сочинял какие-то мелочи, ужасающего качества сатирические стишки. Тем не менее их стали печатать в ленинградских газетах. В те времена просто не было издания, в котором бы не было “уголка смеха” или “веселой колонки”. Мой первый рассказик напечатала “Ленинградская правда”, а потом, неожиданно для меня, его растиражировали другие издания. — Кто-то поддерживал вас на литературном пути? — Думаю, отец сыграл главную роль. Поддерживал, помогал, иногда пытался забежать вперед, что, может, и не совсем правильно. Помню одну забавную историю в связи с этим. Когда у меня уже накопилось какое-то количество публикаций, он заставил меня собрать их и дал почитать редактору в “Лениздате”, не сказав, чьи это рассказы. Тому страшно понравилось, но когда отец признался, кто автор, этот редактор с ним жутко рассорился, стал кричать про блат. Кстати, это был Друян, блестящий знаток своего дела, который редактировал двухтомник стихов Ахматовой. Он и мои две книги потом выпустил. На сегодняшний день у меня уже их десять вышло. Сейчас захотел издать что-либо — делай это за свои деньги. А тогда выход книги действительно становился праздником. Мои книги стали печататься огромными тиражами, и все они раскупались мгновенно. В общем, я рано был вовлечен в писательскую среду Ленинграда, стал чуть ли не самым молодым членом Союза писателей — в 30 лет. Тогда такой возраст для писателя считался просто детским. — Наверное, “праздник” вас поджидал, потому что вы росли в творческой семье?.. — Семья у нас была прекрасная, но я не могу назвать ее творческой в том смысле, который вы вложили в вопрос. Жизнь у родителей складывалась непросто. Несколько лет папа отдал строительству Беломорско-Балтийского канала. Позже он был осужден, правда, через какое-то время реабилитирован. Мама, по образованию — музыкант, работала в нескольких местах, поскольку отец долго не мог никуда устроиться. Потом он пытался писать для эстрады. Ему все-таки удалось вырулить на свою профессиональную стезю: стал заниматься журналистикой, был заместителем директора Ленинградского дома журналистов, сотрудничал с издательствами, устраивал писательские вечера. — Если бы вы писали свою трилогию “Детство. Отрочество. Юность”, там было бы много веселых страниц? — Знаете, у меня было счастливое детство. Кто-то сказал, что у человека удается либо первая половина жизни, либо вторая. Мне глупо грешить: жив-здоров, все нормально. Я не жалуюсь, просто говорю, что меня любили в семье как единственного ребенка. Несколько лет я жил у бабушки в силу тех обстоятельств, о которых уже говорил. Но смешных страниц тоже хватало, просто я не люблю вспоминать. — А как вы попали к Аркадию Райкину? — Прежде чем всерьез заняться литературой, я честно отработал четыре года инженером в “почтовом ящике”, моя специальность — электрооборудование и автоматизация кораблей и судов. Меня даже направили в аспирантуру. Поэтому, когда я объявил в институте, что собираюсь уходить, там сначала упали в обморок, а потом торжественно сказали: “Мы вам десятку прибавим!”. Тогда это считалось существенным для инженера, получавшего 110 рублей. У меня к тому времени были семья, маленький ребенок. И надо сказать, я не без страха уходил на вольные хлеба. Но тогда эстрада кормила многих, потому что в каждом уголке огромной страны выступали художественные коллективы, устраивались сборные концерты на каких-то полустанках. Я много писал для эстрадных артистов, ну а Райкин был абсолютной вершиной. Вот как спортсмены стремятся побить мировой рекорд, поучаствовать в Олимпийских играх, так для сатириков было попасть к Райкину. Может, это и некорректное сравнение, но очень близкое. Меня привели к Аркадию Исааковичу друзья, которые работали у него в театре. Сейчас даже трудно объяснить, кем был для нас этот человек. Теперь совсем другая жизнь, и “звездой” становится любая табуретка, которая несколько раз мелькнет в экране телевизора. А Райкин вознесся еще до эпохи телевидения, его знала вся страна, не потому, что он где-то мелькал, а потому, что был великим артистом. И народ это почувствовал моментально. И вот когда желание показать ему что-то из своих рассказов превысило робость и смущение, нам устроили встречу. Помню, он сидел ослепительно красивый в белой рубашке с бабочкой и жевал яблочко. Через день Аркадий Исаакович позвонил мне и наговорил слов, которые неудобно повторять. — Комплиментов, разумеется. — А он всегда влюблялся в своих авторов. Правда, потом это кончалось, как правило, не очень хорошо. Хотя в моем случае все было нормально. Мы несколько лет сотрудничали, я делал для него спектакль “Его величество театр”. Естественно, у него, как всегда, появились и другие авторы, что было обычной практикой: обязательно с кем-то еще велись переговоры. Но Райкин — единственный человек, кому это можно было простить. Когда он переехал в Москву и получил здание стационарного театра, возникла необходимость в постоянном репертуаре. Пришла группа молодых артистов во главе с Костей Райкиным. Популярный ныне “Сатирикон”, который он возглавляет, только переоборудовали из кинотеатра “Гавана”. И мы втроем — Костя, режиссер Валерий Фокин и я — начали делать спектакль “Лица”. Это был первый спектакль, в котором сам Аркадий Исаакович уже не участвовал. Он, конечно, дико ревновал, поскольку вообще не понимал, как на сцене может что-то происходить без него. — Жванецкий как-то сказал о себе, что человек с хорошим характером не напишет ничего. А как вы себя в этом смысле оцениваете? — Думаю, характер у всех сатириков поганый. А о себе, что ни скажи, будет звучать довольно идиотски. Заявить, что ты хороший — глупо, сказать, что гадкий — в этом есть какое-то кокетство. Лучше спросить у других. Но, наверное, характер у сатириков действительно тяжелый и неустойчивый. А у кого он простой? У бухгалтеров? Это неправда. Просто люди публичных профессий на виду. Вообще, человек — сложное и одинокое существо. А тут дело, может, еще и в том, что у нас работа одинокая. К тому же я не люблю говорить о психологии творчества. Творчество у Бетховена, а у нас работа. — Не скромничайте, талант у вас многогранный — вы писали для эстрады, кино, театра… — Маленькое замечание насчет многогранности таланта. Здесь опять же невозможно ни опровергать, ни соглашаться. Не скажешь: “Нет-нет, что вы, что вы!”. Прозвучит по-дурацки. Просто я, видимо, нецелеустремленный человек. Я все время разбрасывался, меня одно время увлекли в кино, писал сценарии. Думаю, если б я копал в одном месте, то накопал бы гораздо больше и глубже. — Нынешний юмор не всегда отличается качеством и вкусом... — Сейчас вообще другие требования. Раньше достаточно было намека, и аудитория объединялась в ответном чувстве благодарности. Тебе аплодировали, люди приходили за кулисы пожать руку, и высшим комплиментом было: “Ну, тебя посадят!”. Теперь этого нет. И нужен художественный смысл, как это ни странно. А тут уж, что у кого есть. Но чаще нет. Все выродилось в какой-то молодежный стеб, который не скрывает под собой ровно ничего, или же в хамство. Если я начну вас щекотать, вы будете смеяться. Но в то же время вы можете рассмеяться от тонкой мысли, от удовольствия, что ее поняли. Согласитесь, это смех разного порядка. То, что сейчас происходит, это большей частью “щекотка”. Я говорю это, ощущая себя старцем возраста Джамбула. — Помимо того, что вы написали несколько киносценариев, вы еще и в нескольких ролях снялись. Понравился процесс? — Да, одно время я писал сценарии, по моим рассказам сняли четыре короткометражных и два музыкальных фильма — “Сильву” и “Вольный ветер”. А когда Алла Сурикова снимала по моему сценарию “Московские каникулы”, то попросила своих друзей, в частности Сашу Адабашьяна, замечательного художника, режиссера и сценариста, и меня, сыграть двух алкоголиков. После этого пришла настоящая слава. Гонорар нам заплатили маленький. Потому, видимо, и пригласили, чтобы сэкономить (смеется). Была еще картина немецкого продюсера со смешным названием “Грешница в маске”, в которой снималась Таня Догилева с американским актером. Я там играл профессора косметологической клиники. Помню, с трудом заучил ужасную терминологию. Но, кажется, я этого американца переиграл, “умыл” (хохочет). — Фильм “Вольный ветер” для вас оказался важным еще и по личным причинам? — Тогда мы познакомились с Татьяной Догилевой, впоследствии ставшей моей женой. Поскольку “Сильва” прошла очень хорошо, режиссер Ян Фрид предложил мне сделать “Вольный ветер” Дунаевского. Чудная музыка, но жуткое либретто. И я написал сценарий, придумал романтический остров. В главной роли уговаривали сниматься Таню, но она отказывалась. В результате, все же сыграла в этой картине, а познакомились мы в самом конце съемок, в Ленинграде. — Чувство юмора может стать предвестником романа? У вас это было? — Я считаю, что у Тани, безусловно, хорошее чувство юмора. Но это не помешало ей заявить на второй день нашего знакомства, что у меня его абсолютно нет. После этих слов я и обратил на нее внимание. Потом она, кажется, пересмотрела свое мнение. — А как вы занялись переводами пьес? — Мне всегда нравилось переводить. Специального образования у меня нет, но я много занимался переводами, и некоторые люди подтверждали, что склонность к такому делу у меня есть. Я переводил довольно известные рассказы и стихи, но никакого практического приложения это не имело, просто для себя. Как-то наш приятель привез мне несколько пьес американских авторов. Я взял одну из них, начал читать и подумал, что попробую перевести ее. По мере работы над ней я понял, что это нужно сегодня нашей сцене — это была пьеса Леонарда Герши, которая в моем переводе называется “Такие свободные бабочки”. Как осторожный человек, я показал ее своему другу, который перевел массу литературных произведений, Стейнбека и Джойса. Он внес какие-то правки и, в общем, оценил нормально. Когда я приехал в Питер, то принес пьесу в театр им.Комиссаржевской, где, к моему величайшему изумлению, ее тут же схватили. После чего “Бабочки” без малейших усилий с моей стороны разлетелись по стране — их до сих пор играют. — Жаль, что вы раньше не освоили столь интересное и выгодное дело. — Если бы это происходило в старые советские времена, мы бы сейчас сидели и разговаривали на моей яхте. Конечно, постановки приносили какой-то доход. Но мне страшно понравился сам процесс перевода — это высокое ремесло. Грубо говоря, Бетховен пишет, но Рихтер играет. Я и раньше догадывался, а сейчас знаю уже точно, как много настоящих, хороших произведений угробил перевод. Теряется смысл, юмор и так далее. Одним словом, я продолжил переводить. Много переводил Кауарда, сейчас — Куни. С последним вышло случайно. Я лежал в больнице, и мой приятель принес пьеску, чтоб развлечь меня. Говорит, полистай, смешная, по-моему. Фарсы вроде не в моем вкусе. Но это было настолько смешно и живо! Такой материал вообще отсутствовал на нашей сцене. Это был популярный нынче “№13” Куни. Потом я перевел еще “Слишком женатого таксиста”, может, еще одну его пьесу сделаю. — А не хотелось ли вам обшутить женский вопрос? Мужчины иногда с удовольствием это делают. — Что шутить о женщинах? Я считаю, они почти такие же люди. — Мне в этом высказывании больше всего нравится “почти такие же”. — Ну а что? Дельфины, женщины… — То есть, на ваш взгляд, разница между ними небольшая? — Я же шучу! А вообще, сейчас во многих сферах жизни стерты не только грани, но даже мысль, что они были. Все забыто. Качество, количество, грани — нет ничего. Есть рейтинг. Все сидят и подсчитывают. Вообще, этот рейтинг — какая-то смесь сексопатологии и шахмат. На Западе он определяет достижения — тут он их заменяет. Рейтинг торжествует, грани продолжают стираться. Грань между скульптурой и тем, что наваял какой-то парень, различает только мэрия. Нет грани между балетом и отсутствием координации. Какая грань — тот Моисеев и этот Моисеев. Размыта грань между великим и смешным: смешные, окружающие тебя, уверены, что они великие. Хотя ты-то точно знаешь, что великих всего двое. Первый — ты! Поэтому полностью размыта граница между провалом и триумфом, отличие только в том, что в случае провала банкет длится дольше. Потому что давно стерта грань между талантом и умением не трезветь. — Считается, что юмористы в повседневной жизни люди довольно мрачные. Вы это мнение подтверждаете или нет? — Тут есть резон, потому что у каждой профессии имеется своя специфика. Хотя, конечно, я разный. Своей профессиональной компанией мы собираемся довольно редко, в основном на “Юморине” в Одессе. Иногда действительно бывает очень весело, и шутки зачастую рождаются прекрасные. Мы как-то с Мишей Жванецким постановили, по моему предложению, считать все сказанное — мыслью, а каждую мысль — остроумной. Можете записать это как кредо нашего жанра.
Текст: Валентина Серикова Фото: ИТАР-ТАСС |