| ПОРТРЕТ ПРАВНУКА |
|
Возраст — 58 лет. Карьера — сменил более десятка профессий, был водителем трамвая, алмазчиком, занимался ремонтом телерадиоаппаратуры. В данный момент “несистематично водит свой грузовичок из пункта А в пункт Б” (такое разнообразие профессий Дмитрий Андреевич объясняет тем, что добившись успеха в одной, ему хотелось снова набрать высоту уже на новом поприще). Семейное положение — женат, имеет сына и двух внучек.
|
“КО МНЕ ПРИЕЗЖАЛА КОРРЕСПОНДЕНТКА “УОЛЛ-СТРИТ ДЖОРНЭЛ”...” — Не удивляетесь, что к вам приехали с Украины, да еще из газеты под названием БИЗНЕС? — Нет. Ко мне уже приезжала очень милая корреспондентка московского отделения “Уолл-стрит Джорнэл”. Я ее спросил, какое отношение Федор Михайлович имеет к бизнесу, и она ответила, что в их журнале есть большой раздел культуры. А что касается Украины, так ведь есть сведения, что параллельные ветви рода Достоевских, которому в 2006 г. исполнится 500 лет, есть в Украине. Может быть, благодаря этой публикации они как раз и дадут о себе знать? — Дмитрий Андреевич, без традиционного вопроса не обойтись — вы по какой линии являетесь правнуком Федора Михайловича? — Из четырех детей Федора Михайловича дочь Соня и сын Алеша рано умерли. Дочь Люба умерла бездетной. И род Достоевских продолжился только через моего деда Федю. У него было двое детей. Первенец умер, остался мой отец Андрей. Поскольку он носил фамилию Достоевский — а определение Ленина помните? — “архискверный Достоевский”, отец старался казаться как можно более советским человеком. Но в 1932 г. его все равно арестовали. Правда, через полтора месяца выпустили. Долгое время он работал в Сибири инженером-лесоустроителем, был автором первой машины по изготовлению ДСП. Войну мой отец прошел “от звонка до звонка”. Закончил ее в Кенигсберге, где получил приказ следовать через Ленинград на Дальний Восток. Приехав в Ленинград, вызвал туда из эвакуации мою мать. Тут я и “зачался”. — Братья и сестры у вас есть? — Старшая сестра Татьяна, она инвалид и находится сейчас в доме престарелых. У нее детей нет. А я свою задачу выполнил — родил сына, хотя хотел еще и девочку. Зато от сына получил радость — двух внучек. Но жду и внука, чтобы была продолжена мужская линия Достоевских. — Невестка ваша, кстати, понимала, что выходит замуж за праправнука Федора Михайловича Достоевского? — Они познакомились в рок-группе, где мой Алексей играл на бас-гитаре, а она — на флейте. И только когда они пошли в ЗАГС, возник вопрос: “А что за Достоевский?”. И она сказала: “Как здорово, что я не знала, когда в него влюбилась, что это тот самый Достоевский”. Теперь она уже относится к этому серьезно и ответственно. Когда в первый раз была в роддоме, сказала им, что вернется за мальчиком. Во второй раз повторила то же самое. Так что теперь чуть-чуть отдохнут, девочки подрастут и... — Трудно было быть в детстве правнуком Достоевского? — Во время моего детства Достоевского даже в школьной программе не было, и я его “не проходил” и не читал. И мама меня предупреждала, что ты, вроде бы, уже и осознаешь, что являешься правнуком великого русского писателя, но лучше об этом лишний раз не говорить. Мучения начались тогда, когда я все-таки начал читать своего прадеда. — Почему мучения? — Потому что я был воспитан в советском духе. Ведь Никита Хрущев как раз в это время объявил, что будущее поколение будет жить при коммунизме. А тут — “Преступление и наказание”... Я видел, что одно с другим не сходится, не соглашался с книгой и даже забрасывал ее подальше. Затем принялся за другие книги прадеда, но они тоже давались мне с большим трудом. И только потом, уже “намотав” в своей жизни разные сложные положения, в которых мне надо было принимать решения, я понял, что надо было еще тогда сделать над собой усилие и раскрыть душу навстречу тому, что Федор Михайлович вкладывал в свои произведения. И тогда, может быть, многое из того, что стало для меня тупиком или неразрешимой задачей, было бы решено. А сейчас я встречаю детей, которые воспринимают Достоевского очень раскованно. У них религиозно-философские вопросы возникают, и я вижу, что это их Федор Михайлович подготовил. Но зато у меня было то, чего, к сожалению, сегодняшней молодежи в массе своей не хватает... — Например? — Ну, например, некий нормальный, естественный патриотизм. Гордость за страну, несмотря на сложности. Потому что сложности — всегда временные и могут быть преодолены. — А вы кто, если не секрет, по политическим убеждениям? Крещеный ли? — Я уже сказал, что моя мама советовала мне поменьше говорить о том, что я — Достоевский. И она, очевидно, побоялась меня крестить, хотя сама, конечно, была крещеной. Но когда в 1980 г. у меня диагностировали рак и встал вопрос — буду я жить или нет, моя мама в первый раз за 50 лет пошла молиться за меня в церковь. И, видимо, отмолила. А крестился я уже в 1986 г. в Старой Русе, причем крестились всей семьей — я, жена, сын. От возникновения религиозной составляющей моей жизни, постепенно во мне увеличивающейся, я перешел и к понятию самодержавия. Могу назвать себя монархистом по убеждениям. Хотя прошел через увлечение (к счастью, очень быстрое) демократизмом. Мне ведь звонили, предлагали идти в депутаты. Говорили: “Давайте, у вас такая фамилия”... — Придя к монархизму, вы повторяете политическую эволюцию Федора Михайловича? — Тут я вполне самостоятелен, но, как мне кажется, он меня “там” еще и подправляет (смеется). Я считаю, что по русской природе возможно только самодержавие. Скажем так, царь-батюшка, помазанник божий, последний судья здесь на земле перед Богом. Чтобы те вопросы, которые нельзя обсуждать, он просто обрубал. Чтобы соглашались все — и противники, и сторонники, потому что так царь-батюшка сказал. Вот этого русским не хватает. Ведь конституция, которую вынужденно даровал теперь уже святой Николай II, она же, среди прочего, и привела к революции. — А Федора Михайловича воспринимаете только как писателя или и как политического деятеля? — Он вхож был к великим князьям, тет-а-тет разговаривал с Александром III, когда тот еще цесаревичем был. А придворным не был, правду-матку мог сказать кому угодно. Во всяком случае, из того, что осталось от писем Романовых — великих князей, видно, что они его воспринимали в том ключе, в каком сам Федор Михайлович хотел. Но стать властителем дум людей, которые вершили судьбу России, он, конечно, не смог. — Если бы Достоевский не умер в 60 лет, как бы его воспринимали в старости? — Думаю, отношение было бы такое — мешает, неудобен, не нужен, сейчас не до него. Думаю, не докричался бы... Собственно, он и не докричался.
“ПИТЕР ДЛЯ ФЕДОРА МИХАЙЛОВИЧА НЕ СТАЛ НИ ЛЮБИМЫМ, НИ РОДНЫМСГОРОДОМ...” — А гены Федора Михайловича сказываются? — Уже до седых волос дожил и все удивляюсь, насколько мы запрограммированы нашими предками — и не только физиологически. И души наши произрастают из того, что было до нас. Например, когда мой сын решился, наконец, открыть мне, что он ушел из института, я ему не противодействовал. Потому что понимал: это заложено в поколениях. Сын Федора Михайловича, мой дед Федор Федорович, закончив гимназию в Питере, сел в поезд и уехал почти на всю жизнь в Симферополь (хотя его мама уже заплатила за обучение в Петербургском университете). И мой отец родился в Симферополе. Да и сам Достоевский уехал из Москвы совсем молоденьким, по решению отца. И сам отец Федора Михайловича в 16 лет пешком ушел из своего родного гнезда и создал свою собственную жизнь и свою карьеру совершенно самостоятельно. Потеряв, между прочим, и снова выслужив потомственное дворянство для себя и для своих детей. Так что Федор Михайлович, сейчас об этом уже можно говорить, отнюдь не разночинец. Он прекрасно помнил, что он дворянин, и аккуратно вписывал своих детей в дворянские книги. — И вы, получается, тоже дворянин? — Я одно время даже был в Питере предводителем дворянства. У нас было два дворянских собрания. Одно из них — дворянское собрание служивых дворян, тех, кто заявил себя на государственной службе, например, военные. А поскольку по женской линии у меня один из предков был военно-морским министром при царствовании Александра II, меня и выбрали. Но это все игры... — Вы родились в Питере? — Да. И когда меня просят рассказать о “Петербурге Достоевского”, я сразу предупреждаю: “Ребята, для нас с Федором Михайловичем это два разных города. Для меня он родной, а для него не был родным”. — А ведь фамилия Достоевский ассоциируется у большинства людей именно с Питером... — До самой гробовой доски этот город для Федора Михайловича не стал ни родным, ни любимым. В конце жизни он часто писал о том, что надо вернуться в Москву. Особенно потому, что детей надо в родные места возвращать, как он пишет, “сесть на землю”. Когда появились деньги (а за “Братьев Карамазовых” он достойно стал получать), даже думал о том, что можно будет купить земельку... Я считаю, что место рождения имеет какую-то мистическая силу. Например, дочь Федора Михайловича Люба родилась в Лейпциге и, будучи взрослой, эмигрировала из России, считала отца поляком и к концу жизни склонилась к католичеству. А вот сын Федя, родившийся на седьмой день после возвращения своих родителей в Россию, напротив, не хотел за границу ездить. — А по маршруту Раскольникова вы ходили? — Конечно, и даже экскурсии водил. Правда, двор в доме Раскольникова замостили плиткой, после чего пропали всякие следы дворницкой, где Раскольников брал топор. А Раскольников без топора — что Достоевский без пера. — У дома же старухи-процентщицы вид такой, будто ничего и не менялось. Я несколько раз через этот двор проходил — жутковато как-то... — В районе этого дома за 5 лет трех “новых русских” убили. Это еще Федор Михайлович писал, что кровь требует кровь... — Когда обходишь петербургские дома, в которых в разные годы снимал квартиры Федор Михайлович, диву даешься — почему он все время в таких жутких районах жил? Черта характера? Стремление быть “в гуще народной”? — Да все очень просто — бедность. Из-за бедности же Федор Михайлович снимал именно угловые квартиры. В начале 90-х годов был написан целый доклад — мол, это происходило потому, что Достоевский был экстрасенсом, а в угловых квартирах есть особые узлы энергетики. Да ничего подобного. Угловые квартиры было труднее прогревать, и поэтому их сдавали дешевле, чем линейные. По той же причине и районы такие жуткие. Однажды Федор Михайлович в одном из таких районов даже в глаз словил. Мужик один закатал. — За что? — У Федора Михайловича не очень приятная была черта — он пристально всматривался в людей, и мог не заметить, что человек чувствует себя неудобно, когда его изучают, влезают в душу. У Достоевского в “Дневнике писателя” есть удивительное описание, как он идет за человеком, смотрит ему в спину и определяет, кто он, чем занимается, что у него с семьей. В точности как Шерлок Холмс.
| Как Федор Михайлович Достоевский Ленина спас |
|
“Линия потомства от одной из сестер Федора Михайловича перешла к фамилии Ленин. Это были петербургские дворяне Ленины. (Кстати, моя мама еще до того, как познакомилась с моим отцом и вышла замуж за внука Достоевского, жила на одной площадке с этими самыми Лениными и была по-соседски знакома с ними. Когда они знакомились, то сразу предупреждали: “Мы — Ленины, но не те”.) И вот дочь петербургского дворянина Ленина занималась революционной деятельностью и была знакома с Крупской, которая, будучи, кстати, венчанной женой Ульянова, привезла его в Питер. А он в очередной раз, будучи принят на работу присяжным поверенным, вместо того чтобы выполнять свой профессиональный долг, разразился противоправной речью. Когда возникла опасность его второго ареста, Крупская обратилась к своей знакомой Лениной и сказала: “Мне нужно срочно отправить мужа за границу, но легально этого сделать нельзя. У тебя отец умирает, он — дворянин и ему паспорт при захоронении не понадобится. Принеси его паспорт мне”. Ленина выполнила просьбу. А дальше — дело техники. Переклеили фотографию, и Владимир Ульянов под фамилией Ленин отбыл за границу. Так что никакие ленские расстрелы, как нас учили в школе, здесь ни при чем.” (Из разговора с правнуком) |
“ФЕДОР МИХАЙЛОВИЧ БЫЛ ИМПУЛЬСИВЕН И РАЗДРАЖИТЕЛЕН, НО НИКОГДА НЕ ДЕРЖАЛ КАМЕНЬ ЗА ПАЗУХОЙ” — Что-то мы от генов ушли... Что вам, к примеру, рассказывал ваш отец о привычках и характере своего деда? — Видите ли, отец вернулся в 1946 г. с войны с японцами (мое детство прошло в основном среди японских книжек-комиксов и японских игрушек), но не вернулся в семью. В 1961 г. мой учитель литературы, который оказался другом отца, предложил свое посредничество для того, чтобы мы встретились. Потом сказал, что у него не получилось. А мне хотелось... Вся проблема в том, что мы наследуем весьма и весьма тяжелые и сложные характеры. Как Федя, сын Федора Михайловича, внук Андрей, мой отец, я, правнук. Наблюдая за борьбой невестки с моим сыном, я вижу те же черты и в нем... Тормозните, я схожу за куревом, не могу без него... — Вы прямо как Федор Михайлович дымите... — Ну, это обязательно передается. Тут никуда не денешься. Зато я очень благодарен ему, что он уничтожил в себе ген алкоголизма... — Кстати, меня всегда интересовало, почему Достоевский, в отличие от многих русских писателей, не пил... — Есть свидетельства, что, будучи в Венеции, он выпивал вместе со своим другом 6 литров красного вина. Питие у него присутствовало. И в роду пьяницы были. Николай, младший брат. Федор Михайлович помогал ему деньгами — тот уже не мог работать и умер от белой горячки. Но Федор Михайлович для себя с выпивкой однажды определил: все. То же самое и с игрой. Это было еще более мощное и, по его понятиям, совершенно дьявольское принуждение. И он это бросил. Анна Григорьевна писала, что когда брат Андрей со своим семейством приходил в гости и они играли в дурачка, Федор Михайлович бросал стул, уходил в угол и сидел там, не прикасаясь к картам... — То есть все-таки усилие над собой делал... — Сила воли у него была колоссальная... — А чаевничанье у вас осталось от него? — Обязательно. Правда, чаевничанье у него было наряду с большим любительством крепкого кофе и пива. Был он и сладкоежкой. Он и его сестра унаследовали любовь к сладостям. У Любы, например, из-за этого в 15-16 лет кожа пошла прыщами, и она страшно переживала, что вот как раз когда можно идти в парк и обретать кавалеров, она не может показаться. Это все я знаю из писем. Тысяча писем лежит в Пушкинском доме, которые мало кто читал. — Но они же все опубликованы... — Нет, я говорю не о переписке Федора Михайловича с Анной Григорьевной, а о письмах детей к Анне Григорьевне. — Вы унаследовали от Федора Михайловича курение. А страсть к игре? — Однажды меня привезли на съемки в казино в Баден-Бадене, где сам Федор Михайлович играл. Я ощутил нечто, что меня остановило сразу. И еще для меня было подспорьем ограниченность времени и минимум денег, вообще, гроши. Но я убедился, что система игры, выработанная Федором Михайловичем, действительно успешна. Если считать не сумму выигрыша, а процент от вложенных в игру денег, то он у меня был очень высок. Это мне сказал весьма удивленный директор казино, с которым мы вечером ужинали. — Почему же тогда Федор Михайлович проигрывал? — Потому что главное условие успеха — сохранять систему во время игры. Федор Михайлович этого сделать не смог. Если проанализировать выкладки его выигрышей и проигрышей, получается так: первую половину дня, когда он был холоден, спокоен и работал по системе, он выигрывал. Но дальше срабатывал азарт, и во второй половине дня он проигрывал. Кстати, система Достоевского открылась мне просто мистически — ночью перед игрой в Баден-Бадене я стал судорожно перелистывать “Игрока” и быстро открыл нужную страницу, с которой выписал систему. С этим листком сел за игровой стол. И только по этой системе, стараясь быть хладнокровным, я и играл. Кстати, один мой спутник, сказавший, что он верит в систему, тоже выиграл. А другой, сказавший “не верю!”, ушел за другой стол и проигрался в пух и прах. — А желания повторить игру не было? — Понимаете, это тот случай, когда наклонности Федора Михайловича для потомков табуизированы. Федор Михайлович мне помог. Когда ко мне приезжала другая съемочная группа и предложила повторить этот эксперимент, но уже здесь, в России, я снова перелистал “Игрока”, буквально стал рыть книжку — и ничего не нашел. Они мне сказали, что я их подвел, а я ответил, что, наверное, он один раз дал мне это и больше не хочет. Кстати, я поставил условие, чтобы мне в передаче дали возможность прочесть несколько писем Федора Михайловича к Анне Григорьевне, чтобы зрителю было понятно, что он считал игру дьявольским наваждением. — А импульсивность вы от Федора Михайловича унаследовали? — Импульсивность — постоянная. Это я каждый день слышу от собственной жены. Но она у меня наполовину литовка (а это ли не гены? Ведь жена Федора Михайловича была наполовину шведка. — Авт.), все мои крики в ней безгласно пропадают, и после я быстро-быстро начинаю понимать, что надо пожалеть жену. Но, надо сказать, что Федор Михайлович был импульсивен, раздражителен, но и отходчив, не держал камень за пазухой. Очень часто его подводили, но он никогда не мстил.
| Как Федор Михайлович Достоевский спас своего сына |
|
“Когда Федор Федорович возвращался от Анны Григорьевны из Ялты, его в Харькове сняли с поезда, арестовали, забрали все, что было, и хотели расстрелять. Спасло его то, что он вспомнил, как видел в Москве список новых памятников, которые должна поставить советская власть. Подписан список был Лениным, а четвертым в перечне кандидатов на увековечение стоял Достоевский. И он им крикнул: “Ваш Ленин ставит памятник моему отцу, а вы меня расстрелять хотите!”. Они задергались, а тут подошел более-менее знающий человек, и сказал: “Быстро уходи отсюда”. (Из разговора с правнуком) |
“ДОСТОЕВСКИЙ ЧАСТО ШИФРОВАЛ В СВОИХ ТЕКСТАХ ЕВАНГЕЛИЕ...” — Вот вы, пользуясь любимым выражением героев Достоевского, давеча сказали, что “он, наверное, один раз дал мне это и больше не хочет...” Это вы о Федоре Михайловиче? — У меня полное впечатление, что Федор Михайлович, будучи на небесах, весьма и весьма мною управляет или, во всяком случае, многое подсказывает. И с моим сыном у меня были разговоры на эту тему. Встречал я людей, и сотрудников музея Достоевского, и других, никак не связанных с Федором Михайловичем родственно, которые говорили, что он им “создает задачи, а иногда и просто помогает, вплоть до анекдотичных случаев”. Но для этого, конечно, надо Федора Михайловича любить. — Как писателя или как человека? Ведь говорят, что он был угрюм, нелюдим и вспыльчив. — Эти черты характера у него были. Но они перекрывались его удивительной верой в то, что он говорит истину. Во всяком случае, здесь и земную истину... А с этими чертами он постоянно боролся как христианин. — Я вижу, вы воспринимаете Федора Михайловича в первую очередь как глубоко православного писателя, мыслителя и человека... — Все 4 года каторги его единственной книгой было Евангелие, подаренное ему в Сибири женами декабристов. Других книг там читать было нельзя, а не читать он не мог. И уж если не сотню раз, то уж десятки раз точно он Евангелие прочел. Он ведь не только писатель, но и великий знаток, и интерпретатор этой святой книги. Мы это еще очень мало в его творчестве “вскрываем”. В 1989-м или в 1990-м я уговорил (и Федор Михайлович мне помог) приехать на чтения в Старую Русу священника русской церкви за границей, который у себя в мюнхенском монастыре массу интересных страниц написал о Достоевском. Но писал он для себя, “в стол”, а когда его спросили, почему он это не публикует, сказал, мол, кому там это надо? И действительно — Достоевский присутствовал в его писаниях именно как православный русский человек. А таким его на Западе воспринимают единицы. Обычно речь идет о гуманизме Достоевского “вообще” и пр. А тема доклада этого священника была “Зашифровка Священного Писания в текстах Достоевского”. Это было для наших достоеведов открытием. — И что — действительно шифровал? — Потом наши достоеведы, перечитывая Федора Михайловича, сами удивлялись, насколько легко, хорошо зная Евангелие, обнаруживать вот эти аллюзии. И возникает совершенно иной смысл некоторых сцен в его пятикнижии, как называют пять больших романов Достоевского. — Современная православная церковь с уважением относится к Достоевскому? — В Сербии Достоевского издает церковь и только церковь. Прекрасно изданное полное собрание сочинений, я тащил два чемодана сюда в музей. (Дмитрий Андреевич ездил по приглашению “братьев”-сербов в “натурализованное” албанцами Косово. Привез в тамошний православный монастырь икону Иоанна Кронштадтского, подвергался вместе со своими спутниками смертельной опасности, можно много об этом рассказывать, но газетная площадь, увы, не безразмерна. — Авт.) Когда в России возникла серьезная мысль о канонизации Достоевского на основе равноапостольной деятельности, многие восприняли это как нечто совершенно невозможное. Однако же если серьезно отнестись к его собственной жизни, внесение христианской мысли, в данном случае — православия, в свои тексты, иначе говоря, популяризация Евангелия — это ли не апостольская деятельность? — Если Федора Михайловича канонизируют, это, как я понимаю, будет первый случай причисления русского писателя к лику святых... — Ну, я не знаю, произойдет это в итоге или нет. Канонизация — это уже дело Божье. Любой святой всенародно подготовляется, но Богом решается. — Не церковью? — Все-таки надо Богу Богово оставлять. Если веруешь, конечно, что Господь управляет тобой всецело. И Федор Михайлович ведь в молодости прошел и через сомнение, и через отказ от веры, а потом ему Господь в руки Евангелие дал и заслал в Сибирь, чтобы он не видел этого лощеного Петербурга. Федор Михайлович ведь перед казнью думал, на чем взглядом остановиться. И тут луч солнца упал на церковный крест. Вот почему он всегда так квартиры подыскивал, чтобы хоть выдернуться из окна, а крест увидеть. — А откуда же тогда Суслова взялась? — А Суслова потому и была подослана, что через большие искушения и сомнения должен пройти человек, чтобы прийти к храму. Когда Федор Михайлович открыл для себя истину, он сказал: “Поскольку мне Бог дар дал, я эту истину понесу всем, и я есть пророк”. Я верю, что он себя считал пророком, хотя бы для русских людей. — То есть когда он читал пушкинского “Пророка”, подразумевал себя... — Пушкину он отводил роль создателя русского литературного языка...
| Как Федор Михайлович Достоевский спас своего правнука |
|
“Когда я в 1980 году заболел раком, после операции ко мне подошла начальница отделения и сказала: “Вы не вовремя заболели. Вам нужно лекарство, которое мы заказываем в Японии. Но заказываем мы его пофамильно, списки уже отослали в Москву, и включить вас в них уже не можем”. А в Японии Достоевский считается национальным героем. В этот момент в Питере находился переводчик Достоевского, японец. Моя мама к нему обратилась, и он сказал: “Это моя главная обязанность в жизни”. Тут же улетел в Японию, и через 5 дней это лекарство привезли в больницу. Начальница чуть в обморок не упала, когда я эту коробку принес в ординаторскую.” (Из разговора с правнуком) |
“С СЕКСОМ У ФЕДОРА МИХАЙЛОВИЧА БЫЛО ВСЕ ОТЛИЧНО...” — Вернемся, однако, к Сусловой и всему прочему “на эту тему”. Я, конечно, не должен был об этом правнука спрашивать, но раз уж известное письмо Страхова все равно цитировать будем... Так вот, это сладострастие Достоевского... Можно так говорить? — ...можно, конечно, почему нет? — ...так вот он с ним боролся или считал, что это нормальная часть человеческого естества? — Он считал, что это необходимое земное искушение для человека. Но в то, что Страхов Толстому написал, я не верю. Правда, Федор Михайлович мог в детстве в Мариинской больнице для бедных страшные картины видеть. Да и потом тоже. Есть свидетельства, что Достоевский вышел на человека, который бродил по кладбищам, потому что у него было влечение к мертвым телам. Такие отклонения интересовали Достоевского как писателя весьма, но это не значит, что он был втянут в это своей жизнью или своим естеством. Конечно, он через многое проходил, но снасильничать или убить... — Публичные дома — это все до каторги было? — До каторги, конечно. — А после каторги — Суслова... — Тут было столкновение, нашла коса на камень. Она была мощно взращенная первая феминистка. Мне показывали фотографию примерно того периода, когда Федор Михайлович с ней познакомился. Я бы совсем не обратил внимания на нее как на женщину. Она на фотографии с короткой мальчишеской прической, в мужской одежде, в темных очках, т.е. вообще женщины там нет, нуль полный. А он обнаружил. — А Исаева? — Это было необходимое влечение. Ведь когда все создают семью, он был на каторге. И тут первая женщина, которая отличалась от сибирской публики и была вроде как полуфранцуженка... Он знал, что жить им осталось 4-5 лет, и все равно женил на себе... — Но опыт-то “докаторжный” у него был? — Опыт был в сексе, а не в отношениях с женщинами. — А Анну Григорьевну он любил, когда женился на ней, или это была попытка сбежать от Сусловой? — Самое лучшее объяснение этому дал сам Достоевский: “Ты мой Санчо Панса”. А если знать, как он вообще относился к Сервантесу... — Но Санчо Панса — это еще не любимая женщина... — Она влюбила его в себя. По-моему, это великая стезя женщины — создать такие условия для мужчины, чтобы он, с одной стороны, чувствовал себя совершенно свободным, а с другой — знал, что он без нее не может. С ее стороны была любовь мощная и сохранившаяся даже те тридцать лет с гаком, что она без него жила. А с его стороны было безмерное, если мы уж должны заменить слово любовь, уважение к ней и ощущение необходимости ее присутствия. Потом, она же была человеком, давшим ему возможность создать собственную семью, о которой он мечтал буквально, скажем по-пушкински, с младых ногтей. — Как, по-вашему, он страстным человеком был? — Да. И более того, как, скажем так, по-простому, туберкулезник, они особо отличаются “этим”. Так что “там” было все отлично, все хорошо. — Я не только “это” имею в виду... — А я могу и об этом сказать. В письмах Федора Михайловича к Анне Григорьевне есть масса замазанных ею строк, которые она, зная, что все это попадет в вечность, сочла слишком откровенными. Когда я читал их в подлиннике, немножечко поборолся с собой, а потом подумал — кому читать, как не мне, правнуку. Взял на свет и прочитал... — Читатели обязательно поинтересуются — а что было замазано... — Ну... — А давайте тогда подумаем над вопросом — почему никто не лез в личную жизнь ни одного русского классика с таким пристрастием и интересом, как к Достоевскому? — Да потому, что он в душу к людям лезет. А когда к тебе в душу лезут, надо очень и очень посмотреть, кто это. |