|
|
 |
 |
ДОСЬЕ БИЗНЕСа |
 |
|
|
|
|
|
Энг Ли, тайваньский и американский сценарист, продюсер и режиссер
Родился: 23 октября 1954 г. в г.Пингтунг (Тайвань). В 1977 г. перебрался в Нью-Йорк.
Образование: Тиш-колледж (США), курс искусствоведения; Нью-йоркский университет, степень магистра.
Награды: “Золотой Медведь” Берлинского МКФ за фильм “Свадебный банкет” (1993 г.); номинация на “Оскар” за фильм “Есть, пить, мужчина, женщина” (1994 г.); “Золотой Медведь” Берлинского МКФ, “Оскар” за сценарную адаптацию литературного оригинала за фильм “Разум и чувства” (1996 г.); “Золотой глобус” в категории “Лучшая режиссерская работа” и “Оскар” в номинации “Лучший фильм на иностранном языке” за картину “Крадущийся тигр, прячущийся дракон” (2001 г.); главная награда Венецианского фестиваля “Золотой Лев Св. Марка” за фильм “Горбатая гора” (2005 г.); “Золотой Лев Св. Марка” за фильм “Порочная связь” (2007 г.). | |
Энга Ли, американца китайского происхождения, человека упорного, целеустремленного и в то же время необычайно приятного и интеллигентного, гением все же не назовешь. То, что он вот уже во второй раз получает главный приз Венецианского кинофестиваля, вожделенного “Золотого Льва”, — скорее случайность, нежели закономерность. А если и закономерность, то более общего характера — с уходом таких величин, как Микеланджело Антониони и Ингмар Бергман (не будем перечислять тех из великих, кто ушел еще раньше), в мировом кино образовались зияющие пустоты, на фоне которых и Энг Ли может вполне считаться выдающимся автором. Высококультурный, тщательный в деталях, в своем роде утонченный, он всегда берется за сложные проекты: “Крадущийся тигр и прячущийся дракон” (фильм посвящен восточным боевым искусствам, действие происходит в Пекине эпохи Цинн (начало ХІХ в.)), “Разум и чувства” (снят по одноименному роману английской писательницы Джейн Остин), “Ледяной шторм” (повествует о взаимоотношениях поколений; в двух благополучных семьях есть достаток, мать и отец, растут нормальные здоровые дети, но однажды налетает буря, электричество пропадает, и привычная, налаженная жизнь видится совсем под другим углом). Не говоря уже о гомосексуальном эпосе “Горбатая гора” или последнем его фильме “Порочная связь” (или “Вожделение и страсть”), награжденными в Венеции. Что и говорить, картины захватывающие, хорошо, умело сделанные (правда, не без некоторого холодка), сбалансированные. Словом, почти шедевры… И все же не шедевры. Впрочем, строгое венецианское жюри, по-видимому, придерживается иного мнения, коль скоро Энг Ли побеждает второй раз, как в свое время Чжан Имоу, любимчик Венеции, который в этот раз возглавил большое жюри Мостры-64. И хотя злые языки утверждают, что, дескать, г-н Имоу подсудил соотечественнику (см. БИЗНЕС №38 от 17.09.07 г., стр.100-103), “Порочная связь” имела высочайший рейтинг среди критиков, ее шансы с самого начала фестиваля были крайне высокими. Так что победа досталась Энгу Ли неслучайно. Сюжет фильма одновременно напоминает “Ночного портье” Лилианы Кавани и нашу “Молодую гвардию”. Эротические же эпизоды, кое-кем названные порнографическими, — “Империю чувств” Нагисы Осимы. В центре сюжета — взаимоотношения молоденькой девушки-подпольщицы из патриотической организации и шефа местной полиции, сотрудничающего с оккупантами-японцами во время Второй мировой войны. После премьеры фильма в Венеции нашему корреспонденту удалось встретиться с Энгом Ли и задать ему несколько вопросов.
— Вы уже слышали, что кое-кто ваш фильм сравнивает с “Империей чувств”, возмущаясь откровенностью эротических сцен? В Америке даже поговаривают о запрете картины, ну, не полном, конечно, но об определенных ограничениях. — В свое время в Тайване была запрещена к показу “Империя чувств”. Когда я приехал в Америку, то первым делом побежал в кинотеатр, чтобы посмотреть, что же это такое. Потом “Империя” стала одним из моих любимых фильмов, как и “Последнее танго в Париже”. Однако моя картина больше похожа не на эти две, а, скорее, на “Касабланку”. Что же касается эротических сцен, которых достаточно в моем фильме, то они дались мне с огромным трудом, поскольку у нас иная традиция, не европейская, и попасть в нужный тон иногда невероятно трудно. Мои актеры мучились даже не столько физически, сколько психологически. Хотя Тони Леюн (исполнял также главную роль в знаменитом “Любовном настроении” Вонга Карвая. — Ред.) — актер опытный, с огромным диапазоном, очень гибкий. — Настолько, что на острове Лидо во время фестиваля то и дело ходили слухи, что именно он получит Кубок Вольпи как лучший актер Венецианского фестиваля… — Я рад, что его работу оценили по достоинству, хотя ему и не достался приз. У него была сложнейшая роль — роль отъявленного садиста, который тем не менее мало-помалу искренне влюбляется в свою партнершу. Причиняя ей боль и унижения, он, как ни странно, и сам начинает понимать, что Вонг (главная героиня. — Ред.) — единственное существо, которое для него дороже всего на свете. — Точно как в “Ночном портье”, которым так возмущались леволиберальные критики, обвиняя Лилиану Кавани в клевете. — (Смеется). Надеюсь, вы меня в этом не обвините? Ведь я, как и Кавани, действительно считаю, что иногда любовь и садизм неразделимы. Ей, правда, было сложнее: лет тридцать назад такой сюжет действительно мог показаться шокирующим, однако теперь кино, как и искусство в целом, может позволить себе радикальные высказывания и необычные темы. — Как, скажем, любовь двух ковбоев в “Горбатой горе”? — Вроде того. — Окидывая внутренним взором все ваши фильмы, приходишь к выводу, что вы не принадлежите к числу тех авторов, которые всю жизнь копают одну и ту же грядку, развивают одну и ту же тему. Чисто британский по духу фильм “Разум и чувство” совсем не похож на “Горбатую гору”, а она, в свою очередь, ничем не напоминает “Порочную связь”. — На первый взгляд так оно и есть. Тем не менее, выбирая свои сюжеты, я руководствуюсь некой внутренней логикой. Скажем, идея снять “Порочную связь” созрела у меня давным-давно, еще до “Горбатой горы”. Едва закончив “Гору”, я тут же с головой погрузился в этот проект, почувствовав, что настало время вернуться к истокам и снять ленту на китайском языке. Короткая повесть Эйлинг Чанг, прекрасной китайской писательницы, которая, как и я, долгое время прожила в Америке, необычайно меня вдохновила. Там было все, что нужно: любовь и страдания, политика и история. Чанг была оригинальной личностью. Она обладала какой-то нечеловеческой проницательностью и совсем неженским чувством юмора. Кроме собственно сюжета, меня привлек ее современный взгляд на историю и органичное смешение двух культур, западной и восточной. В чем-то Чанг похожа на англичанку Джейн Остин, произведениями которой я увлекся во время съемок фильма “Разум и чувства”. Та тоже протестовала против косности традиций, мешавших человеческой личности, в частности женщине, свободно мыслить и развиваться. — Гм… Я слышала, однако, что на площадке вы неумолимы и разговоров о “развитии личности”, тем более женской, не терпите. То есть, попросту говоря, очень строги с актерами, в особенности с актрисами. — Ну да, я настойчив, это правда. Стараюсь внушить актерам свое собственное видение роли. Но, поверьте, делаю это всегда корректно, без окриков и, не дай бог, оскорблений, приказного тона и хамства. Чего нет, того нет. Но люблю вмешиваться, вы правы, во все тонкости кинопроцесса. Все должно быть под контролем! — Китайские актеры более послушны, чем американские или английские? Есть разница в манере работы? — Ох, есть, есть. Китайские актеры ужасно вдумчивые, им уже с утра нужно знать, что их ждет в течение дня. Им нужно подготовиться, настроиться, собраться, и тогда они выложатся на все сто, будьте уверены. Зато они не готовы к сотворчеству. Их нужно вести за собой, быть для них маяком и демиургом, иначе они не могут. Американцы же вечно спорят, хотят активно во всем участвовать, предлагают свое видение роли, свою концепцию. Некоторые доходят до того, что заставляют снимать себя только в определенном ракурсе: встанут в позу и заставляют камеру следовать за ними. С ума сойти. Но я всегда им уступаю. Не уступишь — не получишь результата. Хочешь, чтобы актер сыграл хорошо, лучше согласись с ним. — У вас в фильме снялась целая “банда” молодежи, совсем юных актеров. Боялись ли они такого маэстро, как вы? — Боялись или нет, не знаю, но работали с огромным энтузиазмом. Это ведь еще был и педагогический момент: как и вы, выросшие в СССР, молодые китайцы не знают своих корней и своей истории. Так вот, снимаясь в фильме, повествующем о событиях более чем полувековой давности, они постепенно открывали для себя историю своих отцов и дедов. Было очень трогательно наблюдать за ними. Некоторые даже стали чаще звонить своим родителям, дедушкам и бабушкам. А некоторые так вжились в свои роли, что как будто перенеслись на многие годы назад, почувствовали себя юными подпольщиками. — Да… Особенно в сцене коллективного убийства предателя. — Я понимаю, на что вы намекаете. — Исключительно на общий опыт: и вы, и мы родом из бывшего СССР, выросли в странах, где всячески превозносилась Идея, ради которой можно было положить горы трупов. — Совершенно с вами согласен. Оттого-то эта сцена и сделана так страшно. После нее ребята, которые раньше были всего лишь теоретиками-романтиками, конечно же, неизбежно что-то теряют, перерождаются. — Хотя персонаж Тони Леюна, их идеологический противник, еще страшнее. Он-то никогда и не был романтиком. Как вам удалось так изуродовать красавчика Тони Леюна? — Да уж, роль Йи явилась полной неожиданностью для Тони, всю жизнь игравшего обаятельных персонажей, любимцев женщин. Когда он увидел, что с ним сделали гримеры — “тяжелое” лицо, мешковатая одежда, облик пожилого, осунувшегося человека, — то был слегка шокирован. Мой оператор Родриго Прието нашел какой-то особый свет для сцен с Тони, который так и назвал — “свет убийцы”. Ибо Тони в этом свете был больше похож на мертвеца, чем на живого человека. — Кажется, вы во второй раз работаете с Прието? Вашей первой совместной лентой была “Горбатая гора”. — Представьте себе, похитил его у Иньяриту (интервью с ним см. БИЗНЕС №10 от 05.03.07 г., стр.78-82. — Ред.), когда увидел “Суку-любовь”. Я тогда сразу понял, что оператор у мексиканского коллеги абсолютно гениальный. И стал ждать своего часа, чтобы пригласить его поработать у меня. Прието, как никто другой, видит красоту окружающего мира, а для меня пейзажи, природа чрезвычайно важны — именно природа является одним из главных протагонистов в моих фильмах. — Действительно, с тех пор как Прието работает у вас, многие критики стали замечать, что пейзаж в ваших картинах играет особую роль. Он настолько самоигрален, что становится самостоятельным персонажем, порой частично поглощая сюжет и одновременно возводя его в ранг философского, а не чисто механического. — Да, Родриго (Приз Венецианского фестиваля за лучшую съемку. — Ред.) — настоящий художник. Мастерски освещает площадку, выбирает такие ракурсы, которые и мне заранее виделись. Мы понимает друг друга с полуслова. Когда я приглашаю актеров для съемок очередной сцены, уже все готово и не нужно больше крутиться, подыскивая ракурсы, поправляя прожекторы или ведя многочасовые дискуссии. — Можно ли сказать, что в ваших фильмах есть особая магия природы, что, скажем, горы играют у вас символическую роль? — Насчет гор, скорее, здесь присутствует некий личный момент. У каждого человека есть свой уголок земли, с которым связаны сокровенные воспоминания, по которому он тоскует. Это место, где мы оставили частичку своей души и куда нам хочется снова вернуться. Там отдыхает наша душа. Там мы набираемся сил и энергии и становимся самими собой. Снимаем с лица маску, навязанную нам обществом, маску любезности, власти или терпения. Чтобы насладиться полной свободой… — И где же, позвольте полюбопытствовать, находится ваш персональный уголок земли? — Очень личный вопрос, на который мне не хотелось бы давать прямого ответа. Скажу только, что мое святое место находится в Азии. — Этот фильм вы снимали в Малайзии, Гонконге и, наконец, в Шанхае. Какие у вас впечатления о современной Азии? В частности, о Шанхае? — Шанхай — удивительное место. Многим европейцам кажется, что самые большие города-космополиты — Нью-Йорк или Лондон. Однако даже Нью-Йорк — ни по масштабам, ни по смешению культур и их открытости для всего нового — не может сравниться с Шанхаем. Столько национальностей, традиций и культур, как здесь, вы не найдете нигде. В Шанхае также много русских. После Первой мировой войны сюда эмигрировали многие белогвардейцы. Может быть, время Шанхая еще впереди, Европа и Америка его для себя откроют. Нет художника, который бы не воспел Нью-Йорк, Шанхай же остается неразгаданной тайной. Кроме того, я с удивлением открыл для себя, что в Китае очень развита киноиндустрия. С тех пор, как я переехал в Америку, здесь произошли огромные перемены, и страна в целом стала более открытой. Во время съемок китайское правительство оказало нам огромную поддержку. Причем не ради последующих прибылей, а понимая, что мы вносим вклад в местную историю и культуру. Наша съемочная группа в основном состояла из местного населения. В Китае на удивление много трудолюбивых и квалифицированных рабочих. Не хуже, чем в Голливуде.
Текст:Ольга Башкирцева (стр.84-87), alter@business.ua Фото: АР |