Below is the text of the page https://kid.com.ua/news288.html stored 2007-01-09 by archive.org.ua. The original page over time could change. View as original html

Орфей и Эвридика

[http://www.kid.com.ua/] Главная Навигация сайта Работа Объявления Разделы новостей Статьи Обзоры Пресс-релизы '); // --> '); // --> '); // --> '); // --> Орфей и Эвридика Орфей в подземном царстве. Великий певец Орфей, сын речного бога Эагра и музы Каллионы, жил в далекой Фракии. Женой Орфея была прекрасная нимфа Эвридика. Горячо любил ее Орфей. Но недолго наслаждался Орфей счастливой жизнью с женой своей. Однажды, вскоре после свадьбы, прекрасная Эвридика собирала со своими юными подругами-нимфами весенние цветы в зеленой долине. Не заметила Эвридика в густой траве змею и наступила на нее. Ужалила змея юную жену Орфея в ногу. Громко вскрикнула Эвридика и упала на руки подбежавшим подругам. Побледнела Эвридика, сомкнулись ее очи. Яд змеи пресек ее жизнь. В ужас пришли подруги Эвридики, и далеко разнесся их скорбный плач. Услышал его Орфей. Он спешит в долину и там видит труп своей нежно любимой жены. В отчаяние пришел Орфей. Не мог он примириться с этой утратой. Долго оплакивал он свою Эвридику, и плакала вся природа, слыша его грустное пение. Наконец решил Орфей спуститься в мрачное царство душ умерших, чтобы упросить Аида и Персефону вернуть ему жену. Через мрачную пещеру Тэнара спустился Орфей к берегам священной реки Стикс. Стоит Орфей на берегу Стикса. Как переправиться ему на другой берег, туда, где находится царство Аида? Вокруг Орфея толпятся тени умерших. Чуть слышны стоны их, подобные шороху листьев, падающих в лесу поздней осенью. Вот послышался вдали плеск весел. Это приближается ладья перевозчика душ умерших Харона. Причалил Харон в берегу. Просит Орфей перевезти его вместе с душами на другой берег, но отказал ему суровый Харон. Как ни молит его Орфей, все слышит он один ответ Харона: «Нет!» Ударил тогда Орфей по струнам кифары, и разнеслись по берегу Стикса ее звуки. Своей музыкой очаровал Орфей Харона — слушает он игру Орфея, опершись на весло. Под звуки музыки вошел Орфей в ладью, оттолкнул ее Харон веслом от берега, и поплыла ладья через мрачные воды Стикса. Перевез Харон Орфея. Вышел он из ладьи и, играя на золотой кифаре, пошел к Аиду, окруженный душами, слетевшимися на звуки его кифары. Приблизился к трону Аида Орфей и склонился перед ним. Сильнее ударил он по струнам кифары и запел. Он пел о своей любви к Эвридике и о том, как счастлива была его жизнь с ней в светлые, ясные дни весны. Но быстро миновали дни счастья. Погибла Эвридика. О своем горе, о муках разбитой любви, о тоске по умершей пел Орфей. Все царство Аида внимало пению Орфея, всех очаровала его песня. Склонив на грудь голову, слушал Орфея Аид. Припав головой к плечу мужа, внимала песне Персефона; слезы печали дрожали на ее ресницах. Очарованный звуками песни, Тантал забыл терзающие его голод и жажду. Сизиф прекратил свою тяжкую, бесплодную работу, сел на тот камень, который вкатывал на гору, и глубоко задумался. Очарованные пением, стояли Данаиды — забыли они о своем бездонном сосуде. Сама грозная трехликая богиня Геката закрылась руками, чтобы не видно было слез на ее глазах. Слезы блестели и на глазах не знающих жалости Эринний, даже их тронул своей песней Орфей. Но вот все тише звучат струны золотой кифары, все тише песнь Орфея, и замерла она, подобно чуть слышному вздоху печали. Глубокое молчание царило кругом. Прервал это молчание бог Аид и спросил Орфея, зачем пришел он в его царство, о чем хочет просить его. Поклялся Аид нерушимой клятвой богов — водами реки Стикс, что исполнит он просьбу дивного певца. Ответил Орфей Аиду: — О могучий владыка Аида, всех нас, смертных, принимаешь ты в свое царство, когда кончаются дни нашей жизни. Не затем пришел я сюда, чтобы смотреть на те ужасы, которые наполняют твое царство, не затем, чтобы увести, подобно Гераклу, стража твоего царства — трехглавого Кербера. Я пришел сюда молить тебя отпустить назад на землю мою Эвридику. Верни ее к жизни; ты видишь, как я страдаю по ней! Подумай, владыка, если бы отняли у тебя жену твою Персефону, ведь и ты страдал бы. Не навсегда же возвращаешь ты Эвридику. Вернется опять она в твое царство. Кратка жизнь наша, владыка Аид. О, дай Эвридике испытать радость жизни, ведь она сошла в твое царство такой юной! Задумался Аид и наконец ответил Орфею: — Хорошо, Орфей! Я верну тебе Эвридику. Веди ее назад к жизни, к свету солнца. Но ты должен помнить одно условие: ты пойдешь следом за богом Гермесом, он поведет тебя, а за тобой будет идти Эвридика. Но во время пути по подземному царству ты не должен оглядываться. Помни! Оглянешься — и тотчас покинет тебя Эвридика и вернется навсегда в мое царство. На все был согласен Орфей. Спешит он скорее в обратный путь. Привел быстрый, как мысль, Гермес тень Эвридики. С восторгом смотрит на нее Орфей. Хочет Орфей обнять тень Эвридики, но остановил его бог Гермес, сказав: — Орфей, ведь ты обнимаешь лишь тень. Пойдем скорее, труден наш путь. Отправились в путь. Впереди идет Гермес, за ним Орфей, а за ними тень Эвридики. Быстро миновали они царство Аида. Переправил их через Стикс в своей ладье Харон. Вот и тропинка, которая ведет на поверхность земли. Труден путь. Тропинка круто поднимается вверх, и вся она загромождена камнями. Кругом глубокие сумерки. Чуть вырисовывается в них фигура идущего впереди Гермеса. Но вот далеко впереди забрезжил свет. Это выход. Вот и кругом стало как будто светлее. Если бы Орфей обернулся, он увидел бы Эвридику. А идет ли она за ним? Не осталась ли она в полном мрака царстве душ умерших? Может быть, она отстала: ведь путь так труден! Отстанет Эвридика и будет обречена вечно скитаться во мраке. Орфей замедляет шаг, прислушивается. Ничего не слышно. Но разве могут быть слышны шаги бесплотной тени? Все сильнее и сильнее охватывает Орфея тревога за Эвридику. Все чаще он останавливается. Кругом же все светлее. Теперь ясно рассмотрел бы Орфей тень жены. Наконец, забыв все, он остановился и обернулся. Почти рядом с собой увидел он тень Эвридики. Протянул к ней руки Орфей, но дальше, дальше тень и потонула во мраке. Словно окаменев стоял Орфей, охваченный отчаянием. Ему пришлось пережить вторичную смерть Эвридики, а виновником этой второй смерти был он сам. Долго стоял Орфей. Казалось, жизнь покинула его — казалось, что это стоит мраморная статуя. Наконец пошевельнулся Орфей, сделал шаг, другой и пошел назад, к берегам мрачного Стикса. Он решил снова вернуться к трону Аида, снова молить его вернуть Эвридику. Но не повез его старый Харон через Стикс в своей утлой ладье. Напрасно молил его Орфей — не тронули мольбы певца неумолимого Харона. Семь дней и ночей сидел печальный Орфей на берегу Стикса, проливая слезы скорби, забыв о пище, обо всем, сетуя на богов мрачного царства душ умерших. Только на восьмой день решил он покинуть берега Стикса и вернуться во Фракию. Смерть Орфея. Четыре года прошло после смерти Эвридики, но остался по-прежнему верен ей Орфей. Он не желал брака ни с одной женщиной Фракии. Однажды ранней весной, когда на деревьях появилась первая зелень, сидел великий певец на невысоком холме. У ног его лежала золотая кифара. Поднял ее певец, тихо ударил по струнам и запел. Вся природа заслушалась дивным пением. Такая сила звучала в песне Орфея, так покоряла она и влекла к певцу, что вокруг него, как зачарованные, столпились дикие звери из окрестных лесов и гор. Птицы слетелись слушать певца. Даже деревья двинулись с места и окружили Орфея: дуб и тополь, стройные кипарисы и широколистные платаны, сосны и ели толпились кругом и слушали певца; ни одна ветка, ни один лист не шелохнулся на них. Вдруг раздались вдали громкие возгласы, звон тимпанов и смех. Это киконские женщины справляли веселый, шумный праздник Вакха. Все ближе вакханки, увидели они Орфея, и одна из них громко воскликнула: — Вот он, ненавистник женщин! Взмахнула вакханка тирсом и бросила его в Орфея. Но плющ, обвивавший тире, защитил певца. Бросила другая вакханка камнем в Орфея, но камень, побежденный чарующим мнением, упал к ногам Орфея, словно моля о прощении. Все громче раздавались вокруг певца крики вакханок, громче звучали флейты и сильнее гремели тимпаны. Шум праздника Вакха заглушил Орфея. Окружили Орфея вакханки, налетев на него словно стая хищных птиц. Градом полетели в певца тирсы и камни. Напрасно молит о пощаде Орфей — ему, голосу которого повиновались деревья и скалы, не внемлют неистовые вакханки. Обагренный кровью, упал Орфей на землю, отлетела его душа, а вакханки своими окровавленными руками разорвали его тело. Голову Орфея и его кифару бросили в быстрые волны реки Гебр. И — о чудо! — струны кифары, уносимой волнами реки, тихо звучат, словно сетуют на гибель певца, а им отвечает печально берег. Вся природа оплакивала Орфея: плакали деревья и цветы, плакали звери и птицы, и даже немые скалы плакали, а реки стали многоводней от слез, которые проливали они. Нимфы и дриады в знак печали распустили свои волосы и надели темные одежды. Все дальше и дальше уносил Гебр голову и кифару певца к широкому морю, а морские волны принесли кифару к берегам Лесбоса. С тех пор слышатся звуки дивных песен на Лесбосе. Золотую же кифару Орфея боги поместили потом на небе среди созвездий. Душа Орфея сошла в царство теней и вновь увидела те места, где искал Орфей Эвридику. Снова встретил великий певец тень Эвридики и заключил ее с любовью в свои объятия. С этих нор они могли быть неразлучны. Блуждают тени Орфея и Эвридики по сумрачным полям, заросшим асфоделами. Теперь Орфей без боязни может обернуться, чтобы посмотреть, следует ли за ним Эври-дика. Прокна и Филомела. Царь Афин Пандион, потомок Эрихтония, вел войну с варварами, осадившими его город. Трудно было бы ему защитить Афины от многочисленного варварского войска, если бы на помощь не пришел царь Фракии Терей. Он победил варваров и прогнал их из Аттики. В награду за это Пандион дал Терею в жены дочь свою Прокну. Вернулся Терей с молодой женой во Фракию. Там родился у Терея и Прокны сын. Казалось, что счастье сулили Мойры Терею и его жене. Прошло пять лет со дня брака Терея. Однажды Прокна стала просить мужа: — Если ты еще любишь меня, то, отпусти повидаться с сестрой или же привези ее к нам. Съезди в Афины за сестрой моей, попроси отца отпустить ее и обещай, что она скоро вернется назад. Увидеть сестру будет для меня величайшим счастьем. Приготовил Терей корабль к дальнему плаванию и вскоре отплыл из Фракии. Благополучно достиг он берегов Аттики. С радостью встретил своего зятя Пандион и отвел его во дворец. Не успел еще сказать Терей о причине своего приезда в Афины, как вошла Филомела, сестра Прокны, равная красотой прекрасным нимфам. Поразила Терея красота Филомелы, и он воспылал к ней страстной любовью. Он стал просить Пандиона отпустить Филомелу погостить у сестры ее Прокны. Любовь к Филомеле делала еще убедительней речи Терея. Сама Филомела, не ведая, какая грозит ей опасность, тоже просила отца отпустить ее к Прокне. Наконец согласился Пандион. Отпуская дочь в далекую Фракию, он говорил Терею: — Тебе поручаю я, Терей, дочь мою. Бессмертными богами заклинаю: защищай ее, как отец. Скорей пришли назад Филомелу: ведь она единственная утеха моей старости. Пандион просил и Филомелу: — Дочь моя, если ты любишь старика отца, возвращайся скорей, не покидай меня. Со слезами простился Пандион с дочерью. Тяжелые предчувствия угнетали его, но не мог он отказать Терею и Филомеле. Взошла прекрасная дочь Пандиона на корабль. Дружно ударили веслами гребцы, быстро понесся корабль в открытое море, все дальше берег Аттики. Торжествует Терей. Ликуя, воскликнул он: — Я победил! Со мной здесь, на корабле, избранница моего сердца, прекрасная Филомела. Не сводит глаз с Филомелы Терей и не отходит от нее. Вот и берег Фракии, окончен путь. Не ведет в свой дворец Филомелу царь Фракии, он уводит ее насильно в темный лес, в хижину пастуха, и держит там в неволе. Не трогают его слезы и мольбы Филомелы. Страдает Филомела в неволе, часто зовет она сестру и отца, часто призывает великих богов-олимпийцев, но тщетны ее мольбы и жалобы. Филомела рвет в отчаянии волосы, ломает руки и сетует на свою судьбу. — О суровый варвар! — восклицает она. — Тебя не тронули ни просьбы- отца, ни его слезы, ни заботы обо мне моей сестры! Ты не сохранил святости своего домашнего очага! Возьми же, Терей, мою жизнь, но знай: видели твое преступление великие боги, и если есть еще у них сила, то понесешь ты заслуженное возмездие. Сама поведаю я обо всем, что ты сделал! Сама пойду я к народу! Если же не пустят меня леса, которые здесь вокруг, я все их наполню своими жалобами — пусть слышит мои жалобы вечный эфир небесный, пусть слышат их боги! Страшный гнев овладел Тереем, когда услышал он угрозы Филомелы. Выхватил он свой меч, схватил за волосы Филомелу, связал ее и вырезал ей язык, чтобы никому не могла поведать несчастная дочь Пандиона о его преступлении. Сам же Терей вернулся к Прокне. Она спросила мужа, где же сестра, но Терей сказал жене, что сестра ее умерла. Долго оплакивала Прокна Филомелу. Прошел год. Томится Филомела в неволе, не может она дать знать ни отцу, ни сестре, где держит ее взаперти Терей. Наконец нашла она способ известить Прокну. Она села за ткацкий станок, выткала на покрывале всю свою ужасную повесть и послала тайно покрывало Прокне. Развернула Прокна покрывало и увидела на нем вытканную страшную повесть своей сестры. Не плачет Прокиа, словно в забытьи, блуждает она как безумная, по дворцу и думает лишь о том, как отомстить Терею. Как раз в эти дни женщины Фракии справляли праздник Диониса. С ними пошла в лес и Прокна. На склоне горы в густом лесу разыскала она хижину, в которой держал ее муж в неволе Филомелу. Освободила Прокна сестру и привела ее тайно во дворец. — Не до слез теперь, Филомела, — сказала Прокна, — не помогут нам слезы. Не слезами, а мечом должны мы действовать. Я готова на самое страшное злодеяние, лишь бы отомстить и за тебя, и за себя Терею. Я готова предать его самой ужасной смерти! В то время, когда говорила это Прокна, вошел к ней ее сын. — О, как похож ты на отца! — воскликнула Прокна, взглянув на сына. Вдруг смолкла она, сурово сдвинув брови. Ужасное злодеяние замыслила Прокна — на это злодеяние толкнул ее гнев, клокотавший в ее груди. А сын доверчиво подошел к ней, он обнял мать своими ручками и тянулся к ней, чтобы поцеловать. На мгновение жалость проснулась в сердце Прокны, на глазах у нее появились слезы, она поспешно отвернулась от сына, а от взгляда на сестру снова вспыхнул в ее груди неистовый гнев. Схватила Прокна сына за руку и увела его в дальний покой дворца. Там взяла она острый меч и, отвернувшись, вонзила его в грудь сына. Приготовили Прокна и Филомела из тела несчастного мальчика ужасную трапезу Терею. Прокна сама прислуживала Терею, а он, ничего не подозревая, ел кушанье, приготовленное из тела любимого сына. Во время трапезы вспомнил о сыне Терей и велел позвать его. Прокна же, радуясь своей мести, ответила ему: — В тебе самом тот, кого ты зовешь! Не понял ее слов Терей; он стал настаивать, чтобы позвали сына. Тогда вышла вдруг из-за занавеси Филомела и бросила в лицо Терею окровавленную голову сына. Содрогнулся Терей: он понял, как ужасна была его трапеза. Проклял он жену свою и Филомелу. Оттолкнув от себя стол, вскочил с ложа и, обнажив меч, погнался за Прокной и Филомелой, чтобы отомстить им за убийство сына, но не может он настигнуть их. Крылья вырастают у них, обращаются они в двух птиц: Филомела — в ласточку, а Прокна — в соловья. Сохранилось у Филомелы-ласточки на груди кровавое пятно от крови сына Терея. Сам же Терей был обращен в удода с длинным клювом и с большим гребнем на голове. Как у воинственного Терея на шлеме, так развевается у удода на голове гребень из перьев. Пирам и Тисба. Пирам, прекраснейший из юношей, и Тисба, прекраснейшая из дев восточных стран, жили в Вавилонском городе Семирамиды, в двух соседних домах. С ранней юности они знали и любили друг друга, и любовь их росла год от года. Хотели они уже вступить в брак, но отцы воспретили им — не могли, однако, воспретить им любить друг друга. Лишь только не было свидетелей, они говорили друг с другом знаками, и чем более приходилось им таить любовь свою, тем сильнее она разгоралась. В стене, соединявшей оба соседних дома, давно была щель, которую никто не замечал, — но чего не откроют очи любви! Тирам и Тисба избрали это отверстие посредником своих разговоров и часто шептались через него и говорили друг другу ласковые речи. Часто жаловались они, что ревнивая стена разделяет их, и сильное желание быть ближе друг к другу возрастало еще более от таких разговоров. И сговорились они в одно утро — лишь только наступит ночь, тайком пробраться из дому, обмануть своих стражей и сойтись за городом, у гробницы. Там, вблизи прохладного источника, стояло высокое шелковичное дерево, покрытое белоснежными плодами. Под его-то вершиной и условились они встретиться. Лишь только прошел этот длинный день и ночь простерла свое черное крыло над землей, Тисба осторожно и тихо проскользнула из родительского дома и, закрыв лицо, понеслась одна — любовь придала ей мужества — к назначенному месту и там, сев под деревом, дожидалась своего милого. Недолго сидела Тисба, как к ручью подошла утолить жажду львица, только что сожравшая украденного из стада теленка. Свет месяца падал на львицу; дева, увидев ее издали, быстро побежала в ближайшее безопасное место. Зацепившись за куст, широкий плащ ее падает на землю. Львица, утолив свою жажду, хочет уже воротиться назад в лес; увидев на земле плащ, она разрывает его своей окровавленной пастью. Пирам, вышедший из города позднее Тисбы, только что пришел к назначенному холму. С ужасом видит он на песке следы хищного зверя, видит также разорванный и запачканный кровью плащ Тисбы и, полный ужаса, восклицает: — Да будет же эта ночь для нас обоих последнею в жизни! Я виновник твоей смерти. Зачем заманил я тебя в эту пустыню и не пошел вместе с тобою! Пирам поднял окровавленный плащ и понес его под тень дерева, на условленное место. Он покрывал плащ поцелуями и слезами и, воскликнув: «Обагрись теперь потоками моей крови!» — пронзил мечом себе грудь. Он упал на спину, и при падении меч выпал из дымящейся еще раны, и кровь заструилась вверх. Струя ее достигла вершины дерева, и белые плоды, обагренные кровью, потемнели. Возвращается назад еще полная ужаса Тисба, боясь, обмануть своего милого; ищет его она очами и сердцем, желая поведать ему, какой великой опасности избежала. Возвратясь снова на условленное место и увидев, что плоды на дереве приняли другой вид, она остановилась: то ли это место? И видит она — на окровавленном лугу лежит трепещущее тело. Побледнев от страха, хочет она бежать. Но не побежала Тисба — в сомнении, робко оглядывается назад: это ее милый! Бьет она себя в грудь, рвет волосы, обвивает руками тело Пирама и орошает его рану слезами. Мешаются слезы Тисбы с кровью ее милого. Покрывает она поцелуями холодное лицо Пирама и восклицает: — Услышь меня, Пирам! Твоя дорогая Тисба говорит с тобою. Долго взывала Тисба к юноше, но смерть уже навсегда сомкнула его очи. Только теперь увидала Тисба свой плащ и ножны от меча и воскликнула: — О горе! Несчастный, любовь заставила тебя умертвить себя своею собственной рукой. И мне любовь придаст мужества, чтоб нанести себе последний удар. Пускай смерть разлучила нас, но она и соединит нас. О, если бы исполнилось мое последнее желание: пусть бы родители наши погребли нас в одном гробе, и ты, о дерево, покрывающее ветвями одного, скоро прикрыло бы нас обоих. Будь ты памятником нашей смерти, пусть плоды твои под печальной, темно-зеленой листвой напоминают о нашей печальной судьбе. — И вонзила в грудь свою еще дымящийся кровью меч Пирама. И как желала она, так и исполнили боги и родители: плоды шелковичного дерева, созревая, чернеют, а прах Тисбы и Пирама покоится в одной урне. Ливийские поселяне. В одной глубокой долине Ликии находится светловодное озеро. Посреди озера стоит остров, а на острове — жертвенник, весь покрытый пеплом сжигавшихся на нем жертв и обросший тростником. Жертвенник посвящен не наядам вод озера и не нимфам соседних полей, а Латоне. Богиня, любимица Зевса, только что произвела на свет близнецов своих, Аполлона и Артемиду, и вот снова начала ее преследовать Гера, ревнивая супруга отца богов. Латона должна была покинуть приютивший ее Делос и вместе с детьми блуждать по земле, отыскивая себе новый приют. Раз в жаркий летний день пришла она, истомленная долгим путем, на ликийское поле. Солнце валило своими лучами лишенную покрова голову богини, изнемогавшей от жажды. В глубине долины увидала она небольшое чистоводное озеро; по берегам его поселяне резали и собирали тростник. Латона подошла к озеру и, став на колени, нагнулась и хотела глотком чистой воды утолить жажду. С криком бросилась на нее толпа поселян и стала гнать ее от воды. Богиня возражала им: — Почему вы воспрещаете мне напиться воды? Вода — общее достояние, как свет солнца, как воздух. Прошу вас, не отгоняйте меня от воды; я не собираюсь купаться в струях озера — я хотела только утолить жажду: изнемогаю я, еле могу говорить от жажды; глоток воды был бы для меня столь сладким нектаром, он возвратил бы меня к жизни. Сжальтесь — если не надо мною, то над этими несчастными малютками; видите, как жаждут они и с какой мольбой простирают к вам руки. Кого бы, казалось, не тронули мольбы несчастной! Но грубая толпа коснеет во злобе: гонят богиню ликийцы от озера, ругают ее и грозят ей. Мало им показалось этого — они вошли в озеро и, подняв ил со дна, замутили воду. Богиня воспылала гневом. Подняв к небу руки, она воскликнула: — Ну, так живите же в этой тине вечно! И тотчас же исполнилось слово богини — ликийцы не вышли из воды. Любо им стало житье в тине: то ныряют они вглубь мути, то всплывают наверх, выходят на берег и опять ныряют в воду. Сохранили они и до сих пор свои прежние нравы: сидя под водою, злословят и ругаются они между собою. Изменился теперь их голос — хрипло квакают они в тинистом иле; изменился и вид их — вздулась и укоротилась шея, спина стала зеленой, брюхо вздулось и побелело. Такими живут они и поныне, укрываясь в виде лягушек в тине ликийского озера. Филемон и Бавкида. На холмах Фригии стоит старый дуб, а возле него — липа. Оба дерева обведены невысокой изгородью, и на ветвях их красуются венки, навешанные благочестивыми руками. Неподалеку от этих деревьев есть озеро. Место, на котором это озеро находится, было некогда жилым местом, а теперь залито водою, и живут на нем только гагары да утки. Некогда прибыли на это место отец богов Зевс и сын его Гермес. Оба они приняли человеческий образ — в намерении испытать гостеприимство жителей. Обошли они с тысячу домов, стучась в двери и прося себе приюта, но всюду были отвергнуты. В одном только доме не затворили перед пришельцами двери. Дом тот был невелик, и кровля на нем была крыта соломой и тростником. Но в этом убогом жилище обитала добрая, благочестивая чета: седой Филемон и однолетняя ему Бавкида. Жили они в том доме с давнего времени — с тех пор, как вступили в брак; оба они тогда были еще молоды. В доме их не было служителей — сами они прислуживали друг другу. Когда боги вступили в убогую хижину престарелой четы, хозяин пригласил их сесть, хозяйка протянула над ними полог, а потом пошла к очагу, выгребла из-под пепла искру, развела огонь и поставила на него котел. В то время как она занималась чисткой овощей, Филемон достал мяса и, отрезав большой кусок, положил его в кипевшую воду. Чтоб гости не соскучились в ожидании приготовленного обеда, хозяин с хозяйкой старались, как умели, занимать их разговором. Принес старик воды и предложил гостям омыть ноги. Бавкида стала собирать обед: поставила она на стол олив и всяких других плодов и овощей, какие у нее только были, поставила сосуд с молоком, принесла яиц и вина, вынула наконец из котла сварившееся уже мясо. Гости приступили к трапезе. Радушно прислуживают им старики и усердно потчуют их, только видят: гости едят и пьют, а яства и питье на столе не убывают; опоражниваемые сосуды наполняются снова. Изумились они такому чуду и, смущенные и испуганные, простерли к божественным гостям руки, моля простить их за дурной прием: нечем им потчевать великих гостей. Был у них гусь, служивший стражем их убогого дома, — этого гуся хотели они принести в жертву божественным посетителям, но дряхлая Бавкида не могла изловить быстрокрылой птицы — гусь летал с места на место и, казалось, хотел, наконец, искать защиты у самих богов. Боги воспретили убивать птицу и, обратясь к хозяевам дома, сказали: — Мы — боги; готовим мы кару всем безбожным соседям вашим, вас же не коснется уготованная им гибель; оставьте только это жилище и ступайте на вершину горы. Филемон с Бавкидой повиновались и, опираясь на посохи, медленно пошли в гору. Дойдя до вершины ее, оглянулись они назад и видят: все селение их превратилось в озеро, уцелела одна только их хижина. Смотрят они и тужат об участи своих соседей, вдруг видят новое чудо: убогая хижина их превращается в великолепный храм, солома на крыше становится золотом, ряд колонн поддерживает крышу; вместо прежней, низкой двери являются двери художественной, дорогой работы, стены и пол покрываются мрамором. Слышат Филемон с Бавкидой дружественный голос Зевса: — Скажи мне, праведный старец, и ты, достойная супруга его, — чего хотите вы от богов? Переговорив с женою, Филемон принес отцу богов и людей такое моленье: — Хотим мы быть вашими жрецами и хранителями вашего храма; еще просим мы: дайте нам обоим умереть в один час, чтобы ни я не видал смерти жены моей, ни она моей. Желания престарелой четы были исполнены. Старики были жрецами и хранителями того храма. Спустя много лет оба они стояли перед входом в храм и вспоминали о том, как чудодейственно возник он по воле Зевса и божественного его сына; взглянули они друг на друга и видят — оба покрываются зеленой листвой, оба превращаются в деревья. Говорят они друг другу нежные речи, а тела их покрываются корою, и из коры растут густолиственные ветви. — Прощай! — сказали они друг другу в одно и то же время, и кора навсегда затянула уста их. Филемон превратился в дуб, Бавкида стала липой. В работе над статьей были использованы материалы книги «Мифы древней Греции». При полном или частичном копировании материалов ссылки на наш портал kid.com.ua и автора обязательны. Легенды и Мифы26-12-2005 Главная | Работа | Объявления | Карта сайта | О сайте | Реклама | Добавить сайт | Партнеры Copyright © 2005 "kid.com.ua"