Персей

[http://www.kid.com.ua/] Главная Навигация сайта Работа Объявления Разделы новостей Статьи Обзоры Пресс-релизы '); // --> '); // --> '); // --> '); // --> Персей Рождение Персея. На плоском холме, царящем над городом Аргос, расположен царский дворец: живет в нем царь Акрисий. О его подвигах аргосские граждане ничего не знают, а только о его вечных ссорах с его братом-близнецом Претом, которого он заставил переселиться в соседний Тиринф. Зато все с восторгом говорят о его дочери Данае, красавице, какой еще свет не видал. Ей бы и замуж пора, да не выдает отец, а почему не выдает, этого никто не знает. А дело в том, что вскоре после ее рождения Акрисий, недовольный, что родился не сын, послал в Дельфы спросить Аполлона, каким богам ему молиться, чтобы они благословили его рождением сына. Оракул ему ответил, что сына ему вообще не будет, а сужден таковой его дочери, но что от ее сына Акрисию придется принять смерть. По времени тут ничего страшного не было: пока еще дочь станет невестой, пока у нее родится сын, пока он подрастет — не вечно же человеку жить. Но умереть насильственной смертью, да еще от руки внука, очень горестно — вот почему Акрисий решил не выдавать дочь замуж. А чтобы она без него не распорядилась своей судьбой, он держал ее взаперти в ее девичьем покое, и аргосские граждане с сожалением говорили о прекрасной затворнице, а царевичи соседних государств — о своих обманутых надеждах. Но этим надеждам все равно не суждено было сбыться: сам Зевс, желавший дать эллинам могучего богатыря, остановил свои взоры на Данае. Он спустился к ней в виде золотого дождя и стал ее мужем. Ее старая няня, под надзором которой она находилась, долго колебалась, сказать или не сказать царю о происходящем. Наконец страх перед земным владыкой пересилил — она известила его, что его предосторожности были напрасны, что внука, ему не избежать. Испугался Акрисий, и чтоб тот же таинственный незнакомец не мог похитить грядущее дитя по тем же воздушным путям, он перевел свою дочь из ее девичьего покоя в подземный покой с медными стенами. Здесь и родился чудесный ребенок — Зевсов сын Персей. Ярость овладела Акрпсием когда к нему, по его приказанию, привели Данаю с ребенком на руках: так вот он, его будущий убийца! Он охотно убил бы его самого, да и мать заодно, но закон запрещал проливать родную кровь — ему пришлось бы самому отправиться в изгнание, чтобы не навлечь божьего гнева на Аргос. Акрисий велел изготовить емкий ларец, посадить туда мать и дитя и бросить их в море: пусть оно само с ними расправляется! Играет море в лучах весеннего солнца, плывет по его волнам ларец; дивятся на него подплывающие дельфины, дивятся и резвые нимфы моря, среброногие Нереиды. Чу, какой-то голос слышится — уж не ларец ли запел? Нет, это в нем заключенная мать поет колыбельную песнь своему ребенку: — Засни, дитя, засни, пучина, засни, безмерное горе! — Ты слышишь? — говорит Галена Фетиде. — Слышу, сестра. — Что нам делать? Дать им погибнуть? — Ни за что. Там, на близком острове, рыбак занят своим делом, загоним ларец к нему в невод. Остров звался Серифом, а рыбак — Диктисом. Выл он братом местного царя Полидекта. Не удивляйтесь этому: остров был мал и скалист, царь небогат, а его брат и подавно. Из боязни перед морскими разбойниками города строили подальше от моря; так и царь Полидект жил в городе Серифе на холме, а взморье предоставил своему брату. Удивился Диктис, найдя в своем неводе ларец, и еще более удивился, когда из него вышла прекрасная женщина с ребенком на руках. Он был беден, но добр и честен; он обоим предложил у себя гостеприимство, и Даная с благодарностью приняла его. Так и вырос Персей среди утесов серифийского взморья, помогая своему пестуну в его трудовой жизни. Поручение Полидекта. Диктис был добр и честен, но его брат, серифийский царь, крут и упрям; долго скрывал от него хозяин Данаи своих гостей, но под конец тот проведал о них. Даная ему очень понравилась, и он хотел взять ее к себе; но она теперь находила себе опору не только в своем хозяине, но и в своем подросшем сыне. И Полидект понял, что ему следует воздействовать хитростью. Юноша был смел и в своей жажде подвигов тяготился бездеятельной жизнью в глуши неведомого острова. На этом Полидект и построил свой план. — Послушай, Персей, — сказал он ему однажды,— там, на материке, царевич Пелон справляет свою свадьбу с прекрасной Гипподамией в Элиде. Все боги обещали почтить эту свадьбу своим присутствием; все цари и материка, и островов хотят послать молодым свадебные подарки. Мне отставать неловко, а у меня ничего нет; не поможешь ли ты мне добыть подарок, достойный любимца богов? — Охотно, царь Полидект, — ответил Персей, — укажи только какой. — Принеси мне голову Медузы. Живет она в далекой Ливии (по-нашему — Африке), как единственная смертная из трех сестер Горгон; ее свойства чудесны — так чудесны, что обладающий ею может не бояться своих врагов, хотя бы их и было тысяча против него одного. А про себя подумал: «Погибнешь ты в этом приключении, и легче мне будет добыть твою красавицу-мать». Медуза Горгона. Юноша с жаром согласился и отправился на взморье снаряжать себе корабль. Но пока он, утомленный, отдыхал на берегу, к нему явился другой юноша, еще прекраснее его. — Я, — сказал он ему, — Гермес, бессмертный вестник богов; посылает меня Афина-Паллада, твоя заступница на небесах. Царь хочет погубить тебя, но ты не погибнешь, если будешь помнить мои слова. И он поведал Персею то, что ему было полезно знать, и, покидая его, оставил ему три подарка: крылатые сандалии, серповидный меч и медный щит. Обрадовался Персей: теперь, думает, и корабль мне не нужен. Надел сандалии — и почувствовал, что он легок, как перышко; взмахнул руками—и поплыл по воздуху, как плывут по воде. Направление ему раньше уже указал Гермес; он летел, стараясь иметь полуденное солнце по левую руку и полунощную Медведицу по правую; летел не день и не два, но под конец все-таки долетел до материка. И он понял, что перед ним Ливия. Видит — высокая гора, а на вершине исполин; небесная твердь опускается ему на могучие плечи. «Атлант! — подумал он. — Я достиг Атлантовых пределов; за ними течет кругосветный Океан, путь по которому прегражден человеку, пока не исполнится время». А на склоне горы — угрюмый замок, окруженный зубчатой стеной. В замке живут три Горгоны, а стену сторожат престарелые Грайи, безобразнее которых нет существа на земле. Эти Грайи день и ночь сторожили стену замка, тут же ели, тут же спали. Был у них у трех только один глаз и один зуб, но этим глазом они видели острее, чем любой двуокий обоими, и этот зуб впивался в железо глубже, чем зуб тигра в плоть. Персей это знал от Гермеса и знал, как ему действовать: притаившись за камнем так, чтобы Грайи его не видели, он выждал минуту, когда часовая передавала своей смене и глаз и зуб, и, быстро бросившись на них, перехватил и тот и другой. Взмолились Грайи: — Пожалей нас, не оставляй слепыми и беспомощными! Он обещал им возвратить похищенное, но при условии, что они будут молчать и останутся на месте. Он вошел во двор, окруженный зубчатой стеной; кругом его — исполинские деревья, струившие дивный аромат со своей темно-зеленой листвы. Это не смоковницы, не шелковицы: вперемежку с сочными белыми цветами виднеются то золотисто-желтые, то золотисто-красные плоды. Но что это? Он проходит между рядами статуй мужчин и женщин: любим Палладой был тот мастер, что их взваял! Но отчего у всех это выражение испуга в застывших глазах? Он вспомнил сказанное ему Гермесом: нет, ненавидим Палладсй был этот мастер! Этим мастером был леденящий взор Медузы Горгоны. И вот двери самого замка. Он входит, держа в левой руке щит, в правой — меч, Входит, смотрит все время на поверхность своего щита — это главная медь, все в ней отражается, точно в зеркале, — других зеркал мужчины в то время не знали. Один покой, затем другой, третий — все роскошно, но пусто. Наконец слышит голоса... забилось в нем сердце: он у цели. Входит — явственно отражаются в зеркале его щита три женщины, все три страшны, но страшнее всех — одна. Безобразна? Нет, скорее красива, но упаси нас бог от такой красоты! Персей видит ее только в зеркале, но чувствует, что у него даже от этого отраженного взора стынет кровь. Медлить нельзя — быстро бросившись на страшилище, он мощным ударом своего меча отрубает ему голову. Схватив ее за волосы... нет, за извивающиеся змеи, которые вместо волос покрывают голову Медузы, и, не обращая внимания на их бешеные укусы, прячет ее в кожаный мешок, свешивающийся с рукоятки его щита. Теперь только он озирается кругом: сестры Горгоны с жалобным криком умчались, тело же Медузы лежит, заливая покой кровью. Дело сделано: голова Медузы добыта... для царя Полидекта, как простодушно думает Персей; остается вернуться домой. Он уже собрался подняться в воздух — вдруг чувствует на своем плече прикосновение чьей-то руки. Смотрит — перед ним женщина несказанной, строгой, но не страшной красоты, со шлемом на голове и щитом в руке и с кроткой улыбкой на устах. — Не бойся, Персей, — говорит она ему. — Я Афина-Паллада, твоя небесная заступница. Ты, сам не зная того, сослужил богам великую службу: в тот роковой день, когда силы света и силы тьмы, боги и гиганты, встретятся в решающем бою, Медуза была бы самым страшным нашим врагом; против ее леденящего взора не устоял бы никто. Ты уничтожил этого врага. И за это тебя ждет награда. Милостивые слова богини придали юноше смелости. — Я — слабый смертный, — сказал он ей. — Вы — вечно живущие, всеведущие, всесильные боги. Как мог смертный сразить ту, против которой не устоял бы никто из вас? Богиня опять улыбнулась. — Только зная все, — сказала она, — ты мог бы понять и это. Желал бы ты знать все? — О да! — с жаром ответил Персей. — Тогда вот тебе мой совет. На окраине эллинского мира, у истоков Ахелоя, на нагорной поляне, именуемой Додоной, стоит вековой дуб. Его корни спускаются в заповедные владения Матери-Земли; его листья шепчут непонятную для нас и для вас весть, и эта весть — весть Матери-Земли; три голубицы сидят на одном суку его и воркуют непонятную для нас и для вас песнь, и эта песнь — песнь Матери-Земли. И несколько ветхих, согбенных старцев живут под его сенью; они спят на голой земле, питаются плодами, и никогда влага Ахелоя не касается их членов. Это — Селлы. Они тоже пожелали знать все. Молодыми людьми, как ты ныне, пришли они к додоновскому дубу, жили по его законам, и сила Матери-Земли влилась им в душу: теперь, на старости лет, они понимают шепот листьев, понимают воркование голубиц, понимают весть и песнь Матери-Земли. Желаешь и ты приобщиться к их знаниям? Иди в Додону, но помни, что за это знание ты должен заплатить своей молодостью. Юноша потупил глаза: в своем щите он увидел молодое лицо в зыбкой раме черных кудрей, свои огненные очи, свои алые, полные губы — его мысли представились те согбенные, престарелые Селлы, о которых ему говорила богиня, — он содрогнулся. — Нет, богиня, — сказал он, — не могу. Она в третий раз улыбнулась доброй, хотя и слегка насмешливой улыбкой. — Для иных — знание, — ответила она, — для иных и для тебя — дело. Но прими на веру мои слова: есть такие дела, которые может совершить смертный божьей крови, но не бог; не только вы нуждаетесь в нас, но и мы порою в вас. И вот почему Зевс время от времени рождает себе смертного сына. Но он не властен назначить ему его подвиг: без его участия должно совершиться все. Полидект потребовал от тебя убиения Медузы, чтобы погубить тебя; ты ее убил, чтобы исполнить его поручение, — так оно и должно быть. А теперь — получи назначенную тебе награду. Взяв его за руку, она взвилась с ним в поднебесье; перелетев через хребет Атлантовой горы, они спустились в пределы роскошного сада на самом берегу Океана — Атлантова, или, как мы ныне говорим, Атлантического океана. Он весь был открыт дуновенью западного ветра, Зефира, весь был пропитан его душистой, свежей теплотой; от него одного Персей почувствовал себя точно возрожденным, сила и радость наполнили все его существо. — Где мы? — спросил он Палладу. — Это — Загорная, Гиперборейская страна, рай моего брата Аполлона. Теперь тебе дозволено только его посещение; лишь когда ты кончишь свою земную жизнь, он примет тебя навсегда и вместе о тобой ту, которая тебе будет женой. Но оставь вопросы — смотри, внимай и наслаждайся. Персей последовал за своей проводницей, но мы за ними последовать не можем: никакое перо смертного человека не может описать эту красоту и это блаженство. Он увидел в воздухе восковой храм, образец Дельфийского, — и увидел на земле гиперборейский храм Аполлона не из мрамора и меди, а из опала и золота; увидел сойм блаженных, пирующих мужчин и женщин, хороводы юношей и девушек; увидел разрешение земных загадок, отдых от томления земной жизни. Жужжали райские пчелки, пели райские птички, и эти звуки легкого труда и легкой радости сливались со звуками райских цевниц и ниспадали на душу ласковой, исцеляющей росой... Андромеда. В обратный путь Персей пустился в прямом восточном направлении, следуя дуновению Зефира, имея полуденное солнце уже не сбоку, а прямо над собой. Летел он над бурыми утесами, над выжженными песчаными равнинами, через сухую поверхность которых изредка прорывались пучки зеленовато-серой, по-видимому очень жесткой, травы. Незнакомые Персею звери оживляли местами эту немую пустыню, но от этого оживления становилось еще тоскливее на душе. «Здесь, — подумал Персей, — область гнева Матери-Земли». Было невыносимо жарко. Но вот пески кончились. Цепь обнаженных гор, затем спуск в зеленое царство бесчисленных пальм и, наконец, море. Море! Сладко затрепетало его эллинское сердце при виде этой родной стихии. Теперь надо держать путь к северу вдоль береговых утесов. Но что это? На одном из них, у самого моря, какое-то дивное изваяние— образ женщины, девушки, прикованной к скале. Осторожно спустившись, он подошел к мнимому изваянию. Но это была девушка. Она подняла голову и посмотрела на него так жалостно, так умоляюще, что у него дрогнуло сердце. — Дева, — сказал он, — кто ты? И почему ты прикована к этой пустынной скале? — Зовут меня Андромедой, — ответила она. — Я дочь Кефея, царя эфиопской страны. Моя мать Кассиопея похвалялась, что она красотой превосходит Нереид, — разгневались резвые нимфы морских волн; выведя из глубины самое страшное из всех чудовищ, они наслали его на нашу страну. Много настрадались от него эфиопы. Царь послал вопросить оракула Зевса-Аммона в оазисе ливийской пустыни, и тот ответил, что чудовище успокоится не раньше, чем я буду отдана ему на попрание. И вот меня приковали к этой скале. Царь обещал мою руку тому, кто сразится с чудовищем и убьет его. Он надеялся, что его младший брат Финёй, мой жених, исполнит этот подвиг. Но, видно, и ему жизнь милее невесты. Он скрывается, а чудовище вот-вот явится за мной. — И пусть скрывается, — весело крикнул Персей. — Для меня это не первое чудовище, и ты невеста моя, а не его. Поодаль от скалы, к которой была прикована Андромеда, послышался шум разбивающихся о берег волн и глухой, зловещий рев, точно от целого стада разъяренных быков. Персей мгновенно поспешил туда. Огромная волна бросилась на скалистый берег, заливая его на далекое расстояние. Когда она отхлынула, на берегу остался исполинский змей. Оглянувшись несколько раз кругом и набрав воздуху через вздутые черные ноздри, он решительно повернул в сторону скалы Андромеды. Но Персей столь же решительно преградил ему путь — и начался бой не на жизнь, а на смерть. У Персея не было ничего, кроме кривого меча. Для того чтобы действовать им, надо было подойти совсем близко к чудовищу. А оно его не подпускало, грозя ему то своей страшной черной пастью с тройными рядами острых зубов, то своими могучими лапами, то своим извивающимся хвостом, удар которого способен был прошибить скалу, а не то что человека. Отчаявшись, приблизиться к нему с земли, Персей на своих крылатых сандалиях поднялся на воздух, но и это ему не помогло. Сам он, правда, был вне опасности, но змея и оттуда поразить не мог: его спина была покрыта чешуей прочнее стали — герой скорее разбил бы свой меч, чем причинил бы чудовищу малейшую царапину. Убедившись в бесплодности попыток своего противника, змей перестал обращать на него внимание и продолжал свой путь к скале. Это-то и погубило его: Персей тихо подлетел к змею и ловким ударом отсек ему лапу. Заревело чудовище от боли; забыв об осторожности, оно подняло голову вверх, обнажив этим свое самое чувствительное место — мягкое горло. Этого и ожидал Персей: спустившись внезапно на землю, он в один миг перерезал ему гортань. Кровь хлынула и из раны, и из пасти. Чудовище еще билось некоторое время, беспомощно ударяя хвостом об окружающие утесы, и затем испустило дух. Оставив на песке бездыханное тело, Персей подошел к скале, освободил Андромеду и отвел ее домой, требуя, чтобы родители немедленно отпраздновали свадьбу. У тех чувства были смешанные: радость по поводу спасения дочери была приправлена грустью о предстоящей вечной разлуке с ней. Тем не менее Кефей, верный данному слову, созвал через гонцов гостей на свадебный пир. Пришли все. В начале им не люб был заморский жених, но он был так прекрасен, так приветлив, что они стали уговаривать царя всеми мерами задержать его в стране, благо у него у самого сыновей нет. Пуще прежнего нахмурилась царица Кассиопея: она благоволила Финею и была недовольна тем, что пришелец отнимает у него не только невесту, но и царство. И вот, пока она молчала, пока сановники переговаривались, а Персей уже готов был уступить их желанию, представляя себе, как сначала отправится в Сериф, чтобы вручить обещанное Полидекту и взять с собою мать, — послышался снаружи шум, гам, и в свадебный зал ворвался молодой вельможа во главе нескольких десятков юношей. — Случилось недостойное дело, — крикнул он. — Пока я сражался со змеем, кто-то увел мою невесту и, вероятно, присваивает себе честь победы... Да вот он, я вижу, уже сидит рядом с нею. И, быстро подойдя к Персею, он грубо схватил его за плечо: — Уходи, пока цел! А свадьбу продолжать можно — только с другим женихом. Персей встал и презрительным движением стряхнул руку прибывшего. — Змея убил я — заявил он спокойно. — Ты! — крикнул Финей (конечно, это был он).— А где твои доказательства? — А где твои? — Вот они! — торжествующе объявил Финей. С этими словами он бросил под ноги царю и царице длинный, черный, раздвоенный язык. Он был до того отвратителен, что все невольно отшатнулись. — У мертвого зверя нетрудно было отрезать язык — со смехом ответил Персей. Но его слова заглушил крик юношей, пришедших с Финеем: — Уходи, пришелец! — Он прав! — вмешалась вдруг царица Кассиопея — Кто убил змея? Каждый говорит, что он: у одного доказательства есть, у другого нет никаких; один — свой человек, вельможа, другой — заморский бродяга, нищий, по его же словам. Какие же тут возможны сомнения? И, поднявшись с места, она подошла к Финею и схватила его за руку, вызывающе глядя на гостя, на дочь и ее слабовольного, но честного отца. — Оставь его, злая царица! — крикнул Персей.— Ты уже раз своей нечестивой похвальбой едва не погубила свою дочь. Теперь ты отнимаешь ее у ее спасителя, избранного ею жениха. Оставь Финея — не то ты разделишь его участь! Но его слова еще более разъярили Финея, царицу и юношей. Обнажив свои мечи, они бросились на него. Тогда Персей быстрым движеньем вынул из кожаного мешка, с которым он не расставался, голову Медузы. Отвернувшись сам, он протянул ее навстречу надвигающейся ватаге. Мгновенно бешеные крики замолкли. Спрятав голову обратно в мешок, он посмотрел на своих врагов — они все застыли с открытыми ртами, с движеньями гнева, с поднятыми мечами в руках. И Кассиопея стояла рядом с Финеем — недвижный камень, подобно ему, подобно всем. Он посмотрел в другую сторону — там за столами с яствами и вином сидел царь и его почтенные гости: они не жаловались, не обвиняли его; жаль ему стало их, но он понял, что среди них ему уже оставаться нельзя. А Андромеда? Как решит она? Он обратился к ней: — Ты видишь, я невинен в смерти твоей матери, в одиночестве твоего отца, но если ты раскаиваешься в своем слове, я возвращаю тебе его. Она нежно подняла к нему свои взоры. — Ты мой спаситель, мой жених, мой господин, — сказала она ему. — Невеста, подруга или раба, но я последую за тобой. Он вывел ее из дворца, крепко обвил рукой ее стан — и они полетели вместе по влажному раздолью ночного воздуха туда, где на краю небосклона горели огни Большой Медведицы. Конец Полидекта. Тем временем на Серифе Даная и ее добрый покровитель Диктис переживали тяжелые дни. Едва успел Персей покинуть остров, как Полидект потребовал обоих к себе и заявил, что он берет Данаю замуж. Тогда, однако, Данае удалось уговорить тирана, чтобы он повременил. По греческим обычаям не только отец выдавал замуж свою дочь, но и сын, если он был взрослым, свою одинокую мать — на это и ссылалась Даная. Полидект согласился: он был уверен, что Персей погибнет. Действительно, месяцы уплывали за месяцами, а Персей не возвращался. И вот однажды Полидект объявил Данае, что ее сын несомненно погиб и ничто не мешает ей теперь выйти за него. Даная же чувствовала себя как бы освященной браком с ней Зевса, давшим ей такого могучего сына, и не могла признать своим мужем смертного. Не видя для себя другого спасения, она бросилась просительницей к стоящему на городской площади алтарю Зевса, и Диктис последовал за ней. Полидект не посмел ее оттуда насильственно увести — он этим оскорбил бы Зевса. Но он запретил приносить обоим пищу, надеясь, что голод заставит их со временем покинуть свое убежище. К брату же он воспылал ненавистью, видя в нем защитника Данаи и главную причину ее упорства. Но Даная твердо решилась скорее умереть, чем принять предложение тирана. Она усердно молилась Зевсу в надежде, что он поможет ей опять, как и в те дни, когда она была заключена в ларце и ветер и волны уносили ее неизвестно куда. И свершилось то, что она считала чудом: оторвав глаза от алтаря, она увидела внезапно перед собой прекрасного юношу и рядом с ним еще более прекрасную деву. Она едва не вскрикнула от восхищения, но Персей — он, конечно, и был тем юношей — уговорил ее пока его не выдавать, а для виду согласиться на требования Полидекта. Вслед за тем он ушел, никем не замеченный. Пришел Полидект: — Что, одумалась? — Да, одумалась, теперь мне ясно, что сын погиб. Обрадовался тиран, созвал гостей на свадьбу. Были расставлены столы в просторном дворе его дома, вино лилось рекой, всем было весело, только невеста сидела молча рядом с женихом, дожидаясь обещанного спасителя. И вот, когда Полидект встал, чтобы принести Зевсу торжественное возлияние, в открытые ворота вошел Персей, с ним Диктис и Андромеда. — Брак недействителен, — сказал он — так как моего согласия нет, а согласие матери вынуждено голодом. Кто из вас не хочет разделить преступление вашего царя, пусть встанет и присоединится к нам. Лишь немногие последовали его призыву, но с ними, конечно, была и Даная. Полидект побагровел от злобы, но решил действовать, сказав про себя: «Если он вернулся, значит, он Медузы не видал». Громко же он обратился к нему со следующими словами: — С твоей матерью мы уже поладили, а с тобой у нас особые счеты. Ты обязался доставить мне голову Медузы. Где же она? Персей улыбнулся: — Подумай сначала, стоит ли тебе требовать ее от меня. «Наверное, не принес», — сказал про себя Полидект, совершенно успокоенный. — Думать тут нечего, — возразил он, — я требую ее у тебя по уговору, а если ты его не исполнил — прощайся с жизнью. — Ну что ж, ты требуешь — вот она! С этими словами Персей вынул голову страшилища из мешка и, сам отвернувшись, протянул ее царю. Царь вскрикнул было от ужаса — но крик замер у него на устах. Медуза окинула его и его сотрапезников своим мертвым, леденящим взором — и они застыли, как кто сидел, у полных столов, с кубками в руках. И еще долго показывали в Серифе каменный пир царя Полидекта. Смерть Акрисия. Передав Диктису имущество и власть его брата, Персей с Данаей и Андромедой вернулись на взморье; отведя мать и жену в хижину бывшего рыбака, юный герой пошел туда, где к нему явился Гермес, в надежде встретить его и теперь. Он не ошибся: божественный вестник и на этот раз пришел. Персей горячо поблагодарил его за его милостивую помощь, отдал ему крылатые сандалии, меч и шлем-невидимку. Но, приняв их, Гермес продолжал вопросительно и выжидательно смотреть на юношу. — Я все тебе передал, — оправдывался тот. — А голова Медузы? — Я добыл ее для царя Полидекта, а так как его больше нет в живых, то... — То ты считаешь себя вправе оставить ее себе? Персей опустил голову. «Разве я не добыл ее своим подвигом? — подумал он. — И разве я не благодаря ей добыл Андромеду и спас свою мать?» Очень не хотелось ему расставаться с чудесным талисманом, но Гермес нахмурился. — Послушай, юноша, — сказал он ему. — В твоих руках безмерная, непреоборимая сила. Мы, боги, теперь ничто перед тобой. Стоит тебе внезапно показать мне голову страшилища — и вместо меня здесь будет стоять камень, носящий мой облик. Стоит тебе с ней явиться на Олимп, святую гору богов, — и каменный пир Полндекта повторится на блаженной вершине. Неохотно протянул Персей Гермесу сумку с головой Медузы Горгоны. — Голова страшилища будет отныне красоваться на эгиде — чешуйчатой броне — Афины-Паллады, наводя страх на врагов Олимпа, — сказал Гермес, с радостной улыбкой принимая от Персея его трофей. — Ты же будешь счастлив и до смерти, и за ее пределами на этом и на том свете. Станешь отцом многих и прекрасных детей, доживешь до глубокой старости, а когда наступит твой предельный день, Паллада уведет тебя в сад гиперборейцев. С этими словами он исчез, оставляя Персея в счастливом раздумье. Что делать теперь? Конечно, ехать в Аргос, броситься к ногам деда, старого Акрисия, уверить его, что он боится понапрасну: ему ли, Персею, посягать на священную жизнь отца своей матери? Диктис схотно дал ему корабль, и он вторично с матерью, но в этот раз и с женой измерил тот водный путь, который он тогда, по нечестивой воле Акрисия, совершил в заколоченном ларце. Но когда он прибыл в Навплию, гавань города Аргоса, трусливый царь на лошадях умчался через Коринфский перешеек в Беотию, из Беотии в Фессалию, где в городе Лариссе он и спрятался, прося никому не говорить о его приезде. Персей и туда за ним последовал, но, благодаря хитрости Акрисия, найти его не мог. Молодой ларисский царь как раз справлял поминальные игры по умершему родителю, и Персей не мог устоять против соблазна принять в них участие. Ведь его дед не мог не находиться среди многочисленной толпы зрителей — что-то скажет он, когда глашатай громко провозгласит: «Победил Персей, внук Акрисия, аргосец!» Неужели не придет, не обнимет того, кто вместе с собою прославит и его, и их общую родину? И действительно, он стал одерживать одну победу за другой — в беге, в прыжке, в борьбе, в метании дротика; соперники позеленели от зависти — Акрисий молчал: трусость побеждала в нем все другие чувства. Оставалось состязание в метании диска. Метали кто как мог, в общем недалеко; публика, успокоенная близостью перелета, стала со ступеней спускаться на арену. Но когда Персей бросил диск — он взвился высоко и одно время как бы повис над головами смотревшей с другого конца стадиона толпы. Она с криком рванулась во все стороны; диск упал, но в своем падении задел одного старика, не успевшего вовремя спастись, — задел и уложил на месте. Этим стариком был Акрисий — оракул исполнился. Персей торжественно похоронил нечаянно убитого деда за воротами Лариссы, на краю большой дороги, как это было в обычае у греков. Теперь ничто не мешало ему, вернувшись в Аргос, занять осиротевший престол, но внутреннее чувство запрещало ему поселиться во дворце своей, хотя бы и невольной жертвы. Брат Акрисия Прет жил, как мы знаем, в соседнем Тиринфе; отправившись к нему, Персей предложил ему выгодную мену: Аргос с Микенами и Навилией взамен одного Тиринфа. Прет с радостью согласился, тем более что под его власть переходил вместе с Аргосом и Микенами и лежащий между ними, славный своими богатствами и своей святостью храм Аргосской Геры. И досталось Прету богатство, а Персею — безоблачное счастье до смерти и за ее пределами, на том и на этом свете. По мотивам книги «Мифы древней Греции». Ссылка на сайт kid.com.ua обязательна. Любое воспроизведение опубликованных на сервере материалов возможно только при наличии ссылки на kid.com.ua Легенды и Мифы26-12-2005 Главная | Работа | Объявления | Карта сайта | О сайте | Реклама | Добавить сайт | Партнеры Copyright © 2005 "kid.com.ua"